sf2 ZalogujZaloguj

В XXI веке баланс сил в Евразии структурно иной, нежели тот, который был в последние двести лет, когда формировались ментальные карты наших элит. Это может закончиться выбором стратегии привязки нашей внешней политики к США, без предпринятых попыток автономизации или регионализации, но, к сожалению, с усугубляющимся стокгольмским синдромом.

(Фото: pixy.org)

Это особенно заметно в многочисленных призывах «переждать» текущие решения или — как предпочитают считать наши элиты – американские «ошибки» (неудовлетворяющая нас дислокация вооруженных сил США в Европе, новый договор СНВ, «Северный поток», встреча Байдена и Путина, сигналы относительно Инициативы Трех морей под эгидой Германии, заигрывание с Москвой и Берлином), пока конъюнктура не изменится, и американцы снова нас не полюбят. Нам просто нужно придерживаться их требований и продолжать привязку нашей политики исключительно к Вашингтону.

Чтобы было предельно ясно, я не призываю к разрыву с Вашингтоном. Вместо этого, я призываю к началу игры, в которую японцы, австралийцы и южнокорейцы сыграли в 70-х годах XX века, после подобного сегодняшнему поворота американской политики, только тогда это происходило в Азии. Немцы сделали то же самое в 70-х годах, когда вынудили американцев изменить дислокацию своих военных подразделений, что было более выгодно для Западной Германии. Игра, к которой мы призываем в Strategy&Future, начатая Польшей, позволила бы показать американцам, немцам, россиянам, туркам и украинцам, что мы имеем полное представление о том, что стоит на кону в текущем раунде. Заявления и поведение наших представителей на сегодняшний день, к сожалению, только подтверждают мнение лидеров этих стран о том, что мы, однако, не представляем, что происходит. Это приведет к маргинализации Польши в новой игре о субъектности в Европе.

Перед лицом нынешнего геостратегического поворота США у государств, зависимых от Вашингтона в сегменте безопасности, таких как Польша, есть четыре возможности: привязка, регионализация, автономизация и аккомодация. Некоторые из различий между этими вариантами не являются существенными и могут облегчить смешивание некоторых из их компонентов или привести к тому, что, например, автономизация будет продвигаться публично, чтобы в конечном итоге можно было достичь большего за счет привязки, но в улучшенном статусе взаимоотношений с гарантом.

 

Япония в 70-х выбрала привязку, но сумела улучшить свой статус взаимоотношений, сделав несколько резких переговорных шагов относительно США (предъявив, например, требования относительно Окинавы). Южная Корея выбрала очень далеко идущую автономизацию — вплоть до очень продвинутой попытки получить ядерное оружие. Австралия, удаленная от китайских и советских угроз, предпочла регионализацию, чтобы перед лицом ослабления США в Азии разделить ответственность за безопасность со своими соседями. Таиланд, в свою очередь, выбрал аккомодацию и подчинение Китаю, так как опасался гегемонии Вьетнама в Индокитае.

 

Польша никогда не пойдет на аккомодацию относительно России. В Strategy&Future мы много раз объясняли почему это именно так. Вместо этого Польше следует выбрать автономизацию, а не привязывать свою политику к США, в отличие от того, как это было до сих пор. Так следует поступить в целях улучшения своих возможностей для маневра, например, путем развертывания Армии Нового Образца, которая не будет имитацией «покупательных» взаимоотношений с США. Этот подход должен проецироваться и на многие другие вопросы, не только милитарные, например, на вопросы, связанные с энергетикой.

 

Тогда Польша наконец сможет, не подвергая сомнению альянс (в зависимости от развития ситуации и статуса США), идти по пути окончательной автономизации, но также и регионализации (например, в рамках ЕС или в блоке с Украиной, Швецией и Румынией). Не исключена также была бы возможность окончательной привязки к США, если бы американцы победили (что не является предрешенным), но после заключения соглашений на новых основаниях, достигнутых благодаря стратегии автономизации.

 

Мы также имели бы пространство для маневра, потому что россиянам нелегко было бы признать нас страной, которая только получает приказы из Вашингтона и Берлина. На наш взгляд, это оказывает стабилизирующее влияние на регион, дает нам инструменты для контроля ситуации в случае кризиса и фактически снижает риск масштабной войны с нашим участием. В том случае, когда мы безоговорочно привязываемся к США, а американцы продолжают ослабевать, россияне могут захотеть протестировать свое влияние в регионе на нас, как на таком союзнике США, который безоговорочно поддерживает американскую политику, несмотря на очевидную их слабость, и не контролирует свои собственные военные возможности на эскалационной лестнице. При этом мы немедленно вступаем в масштабную войну, чтобы защитить нынешний американский статус-кво. Исход такой войны будет непредсказуемым. И, несомненно, будет оставаться неопределенным в нашей части мира, если мы позволим американцам, контролирующим нас посредством привязки, вести переговоры с Россией, используя наших солдат в качестве переговорной карты. Это очень опасная ситуация.

В последнее время американцы высказывают предположение о том, что проект «Триморья» должен реализовываться под эгидой Германии. Это еще один шаг, который показывает сдвиг в политике США. Стратегия Польши, заключающаяся в ожидании лучшей конъюнктуры в Вашингтоне, ошибочна. Как вообще можно думать, что ограничение собственного пространства для маневра с точки зрения функциональности (что касается действий) и времени (потому что мы ждем конъюнктуры) может быть хорошей стратегией? Это больше похоже на стратегию, основанную на надежде, что американцы снова полюбят нас, и что у них будет сила и решимость, означающая, что они выйдут победителями в противостоянии с Китаем, разберутся с Россией и будут доминировать относительно политики Германии. А надежда — это скорее слабая основа для стратегии.

Подобная конъюнктура может никогда не возникнуть, потому что нынешняя политика США вызвана Китаем, и соперничество с ним продлится долгое время, и его исход непредсказуем. Мы выбираем стратегию безусловной привязки, которая пока ничего нам не дала. Сейчас есть мнение, что американцы временно «блуждают», но «субъектная» Польша — в их интересах, поэтому они вернутся и изменят свое отношение. Собственно, это и есть стокгольмский синдром.

 

Американцы реконструируют свою политику, потому что изменился баланс сил в мире, а не потому, что в Вашингтоне пришли к власти демократы. После решений относительно СНВ, «Северного потока» и другим ключевым для Польши вопросам, наше ожидание момента, когда мы потеряем очередные позиции, является ожиданием следующего удара. Более того, безусловная привязка ограничивает наше пространство для политического маневра в игре о балансе сил в Европе. Это показывает тем, кто уже является участником игры о балансе сил, что мы не понимаем, что происходит, и выставляет нас в качестве бесплатных защитников статус-кво, то есть не требующих адекватного вознаграждения своих усилий по защите американского господства.Например, Германия сейчас ведет переговоры относительно такого «вознаграждения», а «Северный поток» получил невозвратный аванс. Японцы и корейцы договорились о своем «вознаграждении» еще в 70-х годах.

 

Дискуссионным является вопрос, возможно ли в принципе сохранение статус-кво. Страны более могущественные, чем мы — Германия, Франция, Великобритания — уже видят это и адаптируются, а мы все еще не успеваем, представляя себя в роли главного защитника порядка, очертания которого уже едва виднеются в зеркале заднего вида.

 

Мы получили бы гораздо больше, если бы пошли по пути автономизации, создавая стратегическую двусмысленность для всех — как это эффективно делает Германия (в этом случае мы бы полноценно включились в игру о новом европейском балансе сил) и в конечном итоге имели бы инициативу, выбирая имеющиеся возможности в зависимости от развития ситуации. С козырными картами на руках. Принимая вариант безусловной привязки с явно проявляющимся стокгольмским синдромом, мы обрекаем себя на пассивное ожидание конъюнктуры без возможности маневра и выставляем себя на фронт воздействия структурных сил, которые оказывают давление на уже исчезающий порядок.

Загрузки
pdf
Стратегия привязки и стокгольмский синдром

В военном измерении вывод американских войск в Западное полушарие в рамках offshore balancing означал бы сокращение ядерного арсенала США при одновременном развитии противоракетного щита для защиты континентальной части Соединенных Штатов, совершенствовании гиперзвукового оружия и усилении космического потенциала. Американцы резко сократили бы количество и боевую мощь своих сухопутных войск и полагались бы в основном на военно-морские и воздушные силы, располагающие способностями для нанесения удара из-за пределов досягаемости систем обороны противника (stand off), в том числе использовали бы обширные возможности распознания, разведки и проведения операций в космическом пространстве. В этом случае также углублялось бы сотрудничество в рамках разведывательного Альянса «Пять глаз» (Five Eyes).

(Fot. pixabay.com)

Сам процесс реализации предполагаемой модели ухода американцев в Западное полушарие должен происходить поэтапно и осторожно, чтобы игроки в регионе имели достаточно времени для адаптации к изменениям. Уходя, Америка должна будет способствовать этой адаптации посредством поставок оружия и технологий союзникам, остающимся в Евразии. В этот переходный период США сократили бы свое военное присутствие за счет реализации так называемого ротационного присутствия, а также совместных учений и инициатив, включая, вероятно, сохранение права на использование военных баз в будущем, если они захотели бы вернуться.

 

Вышеупомянутая масштабная стратегия сокращения вовлеченности, реализованная в соответствии с моделью ухода в Западное полушарие, основана на предположении, что расположение США делает эту страну безопасной, и что другие государства и державы должны взять на себя ответственность за мир и позаботиться о себе и о своей безопасности, и Америка в любом случае останется очень сильной и влиятельной. Как морская держава, она по-прежнему будет иметь право голоса в вопросах событий на земле, в том числе и прежде всего на земле Евразии. Однако указанная стратегия связана с серьезным риском в том случае, если представленные предположения окажутся неверными. Следует также отметить, что региональное соперничество и естественное балансирование, вызванное уходом США, может закончиться неконтролируемым распространением ядерного оружия, что будет весьма неблагоприятно для самих Соединенных Штатов.

 

Следовательно, не исключен сценарий, при котором Китай, в случае ухода США в Западное полушарие, начнет превентивную войну против Японии, которая попытается получить военные ядерные технологии, или Россия начнет превентивную войну против Польши, которая также будет пытаться получить собственное ядерное оружие. Любая китайско-японская война, даже без участия США, негативно отразится на экономике Соединенных Штатов из-за того, что Китай и Япония являются двумя крупнейшими торговыми партнерами США, и что с точки зрения стратегических прогнозов нивелирует преимущества вывода войск в Западное полушарие.

Психологически для союзников уход в Западное полушарие, равно как и балансирование на расстоянии, вероятно, будут восприняты в категориях американского изоляционизма, что приведет к эрозии доверия к мощи США и их способности прийти союзникам на помощь, что в свою очередь повлияет на переориентирование их политики в регионе, а также сделает вероятным отказ предоставить американцам военные базы сейчас и в будущем.

Вторая модель ограничения вовлеченности — это „балансирование из-за линии горизонта” (over-the-horizon balancing). В этой промежуточной модели США уступили бы другим игрокам стратегическое пространство, но только до определенной степени. В отличие от ухода в Западное полушарие, описанного выше, американцы сохранили бы присутствие в более обширном регионе, сохраняя за собой право использовать базы, необходимые для быстрого проецирования силы и интервенции „из-за линии горизонта”, что представляло бы собой метод сдерживания и предотвращения возникновения еще одного гегемона в Евразии, и в то же время, это было бы ограничителем хаоса, всегда присутствующего в период формирования новой многополярности.

 

В этой модели Америка сохраняла бы основы своего стратегического присутствия, такие как НАТО и союз с Японией или Германией. Странам региона было бы легче балансировать, если бы у них за спиной была бы поддержка все еще могущественного, но менее вовлеченного лидера. Эта модель, также известная как балансирование на близком расстоянии (onshore balancing), будет в большей мере способствовать участию Соединенных Штатов в войнах, при этом предоставляя им возможность использовать военные базы, необходимые для быстрого проецирования силы, без необходимости отвоевывать доступ к базам и уязвимым местам в обмен на деньги, кровь солдат и стратегически важное время.

Реализация такой стратегии потребует принятия ряда жестких решений. Например, для этого будет необходимо, чтобы США акцептировали финляндизацию некоторых государств, которые станут фактически утратившими суверенитет, зависимыми государствами, подчиняющими свои решения китайской державе, безусловно, в вопросах внешней политики, а также, вероятно, в экономической сфере. На это также рассчитывает Россия в отношении Украины и стран Балтии,

и может быть, даже Польши.

Очевидно, что такая масштабная стратегия противоречит актуальным действиям Вашингтона, таким, например, как обещание оживления атлантического мира или построение альянса демократических государств. Такая модель ограничения вовлеченности потребует передачи Южной Кореи и Филиппин под влияние Китая, не говоря уже о Тайване. Тайвань, вероятно, стал бы первой жертвой китайско-американского пакта, основанного на такой модели ограничения вовлеченности США. Американцы могли бы смириться с доминирующим статусом Китая в прилегающем к нему регионе, потому что, будучи господствующей морской державой, они совместно с союзниками все еще имели бы контролирующую и сдерживающую позицию относительно Китая за пределами первой цепи островов и за Малаккским проливом.

 

С другой стороны, это могло бы успокоить Китай, по крайней мере, на некоторое время, и уменьшить его инстинктивный страх перед угрозой для стратегических коммуникационных линий в западной части Тихого океана и прибрежных водах Восточной и Юго-Восточной Азии. Две вышеупомянутые модели, теоретически предполагающие ограничение вовлеченности США в дела Евразии, понимаются в своей основе как исключительно территориальные. Если цель ограничения передового присутствия США в Евразии состоит в том, чтобы разделить пространство и влияние с Китаем, то обе модели являются буквально территориальным воплощением этого.

 

Однако можно представить себе третью теоретическую модель для конструирования новой сделки, дающей Китаю больше стратегического пространства за счет иных, не территориальных, способов распределения влияния. Таким образом, это также позволило бы сократить военное присутствие США в Азии и, следовательно, уменьшить расходы. Теоретически возможны следующие действия: совместные китайско-американские военные маневры и военная коммуникация, направленные на укрепление доверия, снижение вероятности возникновения эскалирующей дилеммы безопасности, сокращение недопонимания и снижение фактора риска ошибочной интерпретации поведения противника; сотрудничество в космосе, в рамках которого возможно соглашение, ограничивающее использование космоса самостоятельно, исключительно одной из сверхдержав. Хотя на данный момент это кажется невозможным, потому что американцы стремятся реализовать освоение космоса самостоятельно, о чем свидетельствует законодательные инициативы Конгресса США от конца 2015 года, программа «Artemis Accords» и инициатива «New Space».

США в определенной мере также заинтересованы в предотвращении возможного противостояния в космосе, поскольку они преимущественно полагаются на военную коммуникацию, распознание, сбор данных и разведку, базирующихся на системах, размещенных в космическом пространстве, в то время как гонка космических вооружений может эти преимущества Америки нивелировать, заблокировать или полностью устранить.

Другие области потенциального сотрудничества с признанием нового статуса Китая могли бы включать, например, энергетическую безопасность, предотвращение и совместное устранение последствий стихийных бедствий, климатическую политику, взаимодействие в стремительно растущем киберпространстве, реформы институций Bretton Woods и Организации Объединенных Наций в соответствии с китайскими пожеланиями, новую формулу для группы двадцати богатейших стран мира — G20, новые финансовые практики и т. д.

 

Тем не менее, как показали последние годы, собственная убежденность американцев в своей уникальности и мощи заставляет меня на данный момент констатировать, что третий вариант невозможен.

Загрузки
pdf
Что могут сделать американцы? Часть 2

Уже на протяжении некоторого времени я собирался поделиться с вами своими размышлениями, возникшими в процессе наблюдения за быстро меняющейся международной обстановкой и сопровождающими эти изменения публичными дебатами в Польше и за рубежом. Однако начну с ряда вопросов.

(Фото: pixabay.com)
  1. Почему полякам сначала нужно услышать от кого-то с Запада о некоем предмете, вещи или наблюдении, чтобы прийти к выводу, что они сами могут начать говорить об этом?

 

На протяжении всего периода профессиональной жизни, начиная с 1990-х годов, я наблюдаю, что это явление имеет место во многих сферах, включая, конечно же, области стратегии, геополитики, международной политики и безопасности. В вопросах, которыми занимается Strategy&Future, запаздывание польского экспертного сообщества происходит как минимум на два года. Так много времени нужно, чтобы осознать, что, если Запад уже о чем-то говорит на конференциях и обсуждает в процессе дебатов, а также пишет в периодических изданиях, то пора ввести это что-то в дискуссию и у нас. Это происходит таким образом в этом нашем невыносимо коллективном рефлексе, что невозможно говорить об этих вещах, не подвергаясь … ну собственно, чему? Я этого не понимаю. Мой собственный опыт, например, когда много лет назад я начинал разговор о надвигающемся соперничестве между США и Китаем и написал на эту тему книгу в 2015–2016 годах, неоднократно побуждал меня задуматься о феномене неуверенности в себе в польской стратегической культуре.

 

  1. Что есть в нас такого, что мы внутренне согласны с этим, по сути, постколониальным дискурсом, и почему у нас нет достаточной силы и уверенности в наших собственных мыслях и мнениях, несмотря на такую историю и такие стратегические достижения, а также нашу локализацию в этом совершенно уникальном месте на Земле?

 

Хотел бы, чтобы меня правильно поняли — этот диагноз касается не только нашей элиты, экспертного сообщества, где я знаю, есть прекрасные примеры иного поведения. К сожалению, это касается и широких общественных масс. Я особенно остро это почувствовал в последнее время, читая комментарии на YouTube под видео-интервью S&F с западными экспертами. На самом деле, в том, что они говорили, не было ничего особенно инновационного или новаторского. Между тем, в S&F мы говорим об этих явлениях уже в течение многих лет, прежде чем они стали модными, а также еще до того, как они стали мейнстримом на конференциях на Западе. И я с ужасом констатировал, что только подтверждение «кем-то оттуда», из того «лучшего» западного мира, придает этим мыслям «легитимность» подобно прикосновению волшебной палочки, и подтверждает, что эти мысли имеют право на жизнь. Как будто этот иностранец, желательно из атлантической зоны, является великим волшебником, которого мы слушаем, потому что только он говорит о реальности, и только он ее «авторизует».

 

  1. Почему мы допустили таким образом ситуацию, при которой люди с Запада покровительственно навязывают нам свое мнение, ссылаясь на свое мнимое превосходство в иерархии достоверности и знаний? Почему мы сами практически никогда не говорим ничего оригинального и предпочитаем светить отраженным светом? Между тем, когда эксперты с Запада дискутируют с нами, им достаточно выдвинуть ряд очевидных утверждений без каких-либо серьезных интеллектуальных усилий?

 

Посмотрите, например, дебаты Новой Конфедерации с профессором Миршаймером (Mearsheimer), который является легендой в своей области. Обратите пожалуйста внимание на то, что западные специалисты не прилагают особых усилий в подобных дискуссиях, не ожидая соответствующего продвинутого уровня. Так будет до тех пор, пока они не наберутся (в ускоренном темпе) уважения во время дебатов, увидев и услышав, что мы тоже читаем, мыслим самостоятельно и поднимаем ключевые структурные вопросы, важные для нас как для отдельного самоуправляющегося субъекта, а не какого-то участка земли на периферии мира. Затем, после первоначального шока, им зачастую нужно активизироваться и наверстывать упущенное.

 

  1. Почему мы принимаем ситуацию, когда нам достаточно «шаблонов», то есть базового набора заезженных лозунгов и банальных пожеланий, произносимых на одном дыхании?

 

Это сформировало у людей Запада убеждение в том, что они обслуживают нас интеллектуально (а следовательно, также политически и стратегически) одной рукой, то есть не прилагая избыточных усилий. Французы, немцы или американцы подсознательно убеждены (вопрос в том, не имеем ли мы, поляки, такого же убеждения), что мы уступаем им, и что наше мышление более низкого качества и должно быть таковым, потому что мы «отсюда», в то время как они «оттуда», куда мы пока только «стремимся», и это наше «стремление» застилает взор. Между тем знания и независимость мышления вызывают уважение во всем мире, включая близких союзников, друзей, деловых партнеров и т. д. Нет причин не задавать сложные вопросы, возникающие в результате серьезной практической подготовки, широкого кругозора, осознания, глубокого понимания и заботы о наших интересах. Такой подход заставляет западных экспертов, после произнесения первоначальных «шаблонов», вести адекватную дискуссию с поляками. Затем, что интересно, внезапно оказывается, что они читают книги, владеют понятиями и терминами, которые были «неправильными» еще 15 лет назад, когда достижения глобализации и «конец истории» все еще держали нас в стратегической спячке. Только после этого начинается разговор на соответствующем уровне, часто «не для записи».

 

  1. Почему турки или русские, с которыми мы разговариваем в S&F, не имеют такого мнения о себе? Вместо этого они спрашивают нас, почему мы так плохо о себе думаем.

 

Поэтому адресую это обращение всем нам: давайте наконец отбросим эту невыносимую манеру. Такое неуважение к себе вызывает также презрительное отношение к нам со стороны наших врагов. Именно поэтому русские считают нас недостойными внимания, лишенными характера и свободы воли, а турки недоумевают, какова наша, поляков, цель чтобы быть таковыми.

 

Тогда почему? Почему мы поступаем так с собой? Почему нам так не хватает уважения к себе и к своим мыслям? Я бы понял, если бы мы сказали, что у нас менее развитая промышленность, худшие изобретения, более низкая капитализация, меньше активов, одним словом, мы хуже с точки зрения материального положения. Хотя все это быстро меняется.

 

Но почему мы считаем, что мы слабее, медленнее и менее «стратегически» мыслим, и что мы не можем превзойти западных экспертов

в прогнозировании событий?

 

Как будто бы мы были хуже. Такая позиция слабого имеет огромное влияние на наше общество и нашу страну.

 

Этот феномен, очевидно, связан с более широким контекстом, возникающим из-за коллизии центр — периферия, другими словами, империй и подчиненных им территорий. К сожалению, на Западе и (в настоящий момент) на Востоке, нас причисляют исключительно к последней категории. Вопрос в том, куда мы сами себя причисляем, кто мы есть в наших собственных глазах?

 

Занимаясь в течение длительного времени стратегией и геополитикой, принимая участие в бесчисленных конференциях, беседах, встречах и симуляциях в международных группах, мне часто приходилось сталкивался с иностранной, особенно западной, стратегической культурой и мышлением. Именно тогда я болезненно осознал, что на Западе регион Центральной и Восточной Европы не рассматривается в категориях его стратегической независимости, и не принимается во внимание его геополитическая субъектность. Не могу привести примеры книг, посвященных стратегическому положению в нашем регионе в целом, а появляющиеся труды имеют характер либо чисто исторический, либо вспомогательный, зависимый относительно Запада или России, или строго военный, и то в некотором узком, конкретном подходе к проблематике, без учета ценности регионального синтеза.

В отличие от Турецкой, Германской и Российской империй, на Западе была забыта конструкция сухопутной империи Речи Посполитой, которая на протяжении многих веков влияла на баланс сил на континенте, представляя собой самостоятельное стержневое пространство в ключевом месте в Европе и Евразии и формируя обособленную цивилизацию и обслуживающую ее стратегическую культуру.

В связи с этим печальным фактом западные эксперты не принимают во внимание наши стратегические дилеммы, рассматривая нашу территорию или как часть своего лагеря (после 1991 года) или враждебного (до 1991 года), а не как независимый субъект, вступающий в XXI век с растущим потенциалом и прекрасно расположенный в ключевом стратегическом месте в Евразии. В России после 1991 года к нам стали относиться как к региону, находящемуся под стратегической опекой Соединенных Штатов, хотя нас подозревают (вероятно, к сожалению, преувеличивают) в наших собственных скрытых амбициях на всем Балтийско-Черноморском помосте, которые мы хотели бы реализовать за счет России. В свою очередь, Китай, принимая во внимание важность геополитического положения Республики Польша, только изучает нас и в последние годы формирует собственное суждение о том, каким образом разрешаются вопросы, касающиеся нашего региона. Похоже на то, что в последнее время в Пекине пришли к выводу, что эти вопросы решает Германия, а это, в свою очередь, является подтверждением всего написанного мной ранее.

 

Однако есть множество причин для глубоких размышлений, в полной мере используя наследие Речи Посполитой, анализируя ее интересы, имперскую (давайте не будем бояться этого слова) историю Республики Польша, ее географию и великий, недооцененный в настоящее время геополитический потенциал. Эти факторы «заставляют» расширять горизонты мышления и думать более масштабно, чтобы должным образом обслуживать интересы польского государства. Едва ли не ежедневно мы боремся с культурным, духовным и литературным багажом, а также сталкиваемся с различного рода историческими спорами и противоречиями, возникающими в связи с особым местоположением Республики Польша и непрекращающейся борьбой за ее собственное существование.

На протяжении нескольких минувших лет мы совместно восстановили в польских дебатах фундаментальные правила, геополитические и геостратегические концепции. Мы также дали понять во многих местах за границей, что мы имеем представление о том, в чем заключается международная игра, и что «шаблонов» нам недостаточно. Пришло время отказаться от ментальности пребывания в статусе худшего в мышлении. Запад часто ошибается. Он многократно ошибался, в том числе в своей оценке развития Китая.

 

В мышлении на тему Польши он, собственно, также ошибался. Вспомните хотя бы, что говорили о нас в 90-х годах XX века и что предсказывали на предмет того, что с нами случится в будущем. Между тем, наше общество, несмотря на свое развитие где-то на периферии Европейской империи и на окраине атлантического мира, и несмотря на высасывание популяционной энергии в направлении центра системы в Лондоне, Париже и Берлине, было в состоянии модернизироваться благодаря своему огромному трудолюбию и смекалке.

 

Мы все еще не полностью удовлетворены. У нас до сих пор остается удручающее ощущение, что наше государство не отвечает нашим амбициям, а эффективность его институтов явно не поспевает за модернизирующимся на протяжении 30-ти лет обществом. Это вызывает глубокое разочарование. Тем не менее, наше общество, претерпевшее столь глубокую трансформацию, «справилось». Перед нами следующий этап и наступило подходящее время для того, чтобы финализировать этап предыдущий. Меняющийся внешний мир также принуждает нас к изменениям.

Мы немного усовершенствовали, улучшили свой образ жизни, позаботились об эстетике нашего окружения, перекрасили заборы и подсобные постройки, увидели кусочек мира. Мы должны отказаться от этого нашего чувства неполноценности. Как сказал мне однажды Джордж Фридман (George Friedman) о грядущих временах и о месте Польши в них — „мы должны запеть новую песню”. Благодаря ей мы будем знать, кто мы есть сейчас и кем мы хотим быть через 30 лет и как нам с этой целью организовать и модернизировать нашу жизнь на пространстве между реками Висла и Варта.

Другими словами — какими мы хотим

быть в 2050 году?

На мой взгляд, этот новый этап потребует отказа от нашего оскорбительного мышления о предполагаемом превосходстве Запада во всех областях и о нашей перманентной неполноценности. Хотя преимущество Запада может все еще существовать объективно по материальным причинам, в тоже время мне не понятно, почему оно неизменно и даже хронически должно касаться силы мышления.

Загрузки
pdf
Почему?
Этот сайт использует cookies. Продолжая использовать сайт, вы соглашаетесь с нашей Политикой Конфиденциальности. Polityką Prywatności.