sf2 ZalogujZaloguj

На этот раз начнем с поэзии.

В период пасхальных праздников на мысль о приведенном ниже стихотворении навел меня проф. Анджей Новак (Andrzej Nowak) благодаря разделу его последней книги, описывающему зависимость Польши от советской империи после Второй мировой войны. Чеслав Милош (Czesław Miłosz) весьма удручающе описывал многовековое имперское давление России с востока на нашу часть Европы:

Орша — страшная станция. В Орше поезд простоять может и сутки.
И, может быть, это в Орше я, шестилетний, потерялся,
А поезд репатриантов тронулся, оставляя меня

 

Навсегда. Так, будто я понял, что буду

Кем-то иным, иного языка поэтом и иной судьбы.

Будто увидел свою кончину на берегах Колымы,

Где бело дно моря от человеческих черепов.

И великая тревога постигла тогда меня,

Что стала матерью всех моих тревог.

 

Трепет малого перед большим. Перед Империей.
Той, что ползет и ползет на запад, вооруженная луками, арканами, ППШ,
Подъезжая повозкой, и кучера хлеща по спине,
Или джипом, в генеральской папахе, с картотекой добытых стран.

А я что – только убегаю да убегаю, сто, двести, триста лет,
По льду и вплавь, днем и ночью, чтобы только подальше,
оставляя на родном берегу дырявые доспехи да сундук с регалиями короля,
Бегу за Днепр, потом за Неман, за Буг, за Вислу.

Пока не добегаю до города высоких домов и длинных улиц,
И тревога меня терзает, ибо куда мне, деревенщине, до них,
Ибо я лишь притворяюсь, что понимаю, о чем они рассуждают так живо,
И стараюсь утаить от них свой стыд, свое пораженье.

Кто меня тут накормит, когда иду сквозь пасмурный рассвет
С мелочью в кармане, на чашку кофе, не больше?
Беженец из призрачных государств, кому ты нужен будешь?
Каменные стены, равнодушные стены, ужасающие стены.
Не моего ума порядок, а ихнего.
Теперь уж соглашайся, не дергайся. Дальше не убежишь.

 

„Тревога – Сон (1918)”, из сборника  „Хроники” – Чеслав Милош

Река Днепр (фото: Pixabay)

Со времен царствования Петра Великого это специфическое русское сочетание примитивизма и цивилизационной отсталости с одновременной военной мощью, растущей демографией и островками высокой цивилизации: русской литературой, балетом, космонавтикой или атомистикой, рвущихся в сторону заходящего солнца, разрушало и растаптывало развитие народов между двумя внутренними морями Европы — Балтийским и Черным. Стихотворение Милоша является хорошей иллюстрацией этого чувства отступления цивилизации, бегства, вечного скитания и несчастья от надвигающего крушения цивилизованного порядка.

 

В 2022 году, в связи с войной между Россией и Украиной и неблагоприятным для России ходом боевых действий, у нас есть уникальный шанс впервые за 100 лет, а может быть, и за 300 лет, коренным образом переломить всю эту ситуацию. Сон-тревога, или наоборот! Пора подумать о польском плане победы. Да – о польском, украинцы конечно же имеют свой… и давайте не будем путать эти планы. Потому что нам самим надлежит подумать о том, что для Польши должны принести война и новая геополитическая ситуация, чтобы наши интересы были наилучшим образом соблюдены.

Наше противостояние с Россией на пространствах между Варшавой и Москвой всегда было направлено на достижение преимущества, а не на установление добрососедских отношений. Мерошевский (Mieroszewski) писал в ХХ веке: «Похоже, что если русские всегда недооценивали украинцев и до сих пор недооценивают (как видно из хода войны 2022 года), то поляков они всегда переоценивали и до сих пор переоценивают. Они всегда видят в нас активных или только потенциальных противников — но всегда противников».

Литвинов говорил о восстановлении Польской империи XVI и XVII веков, что нам представляется комичным, но для Литвинова, в отличие от нас, XX век был продолжением XVI и XVII веков, с той же традиционной проблематикой, в том числе и польской. Подобно царям — Сталин, Литвинов и Брежнев, считали и считают, что на пространствах между Балтийским и Черным морями могут доминировать либо поляки, либо русские.

 

Далее Мерошевский писал: «Преимущество россиян было подтверждено ИСТОРИЕЙ, которая обратила наши сражения и восстания в разорение. И поэтому большинство поляков не верят, что мы когда-нибудь сможем получить преимущество над Россией, и детищем этого неверия является сателлитный менталитет и раболепие. Можно добавить, к сожалению, сильно укоренившиеся в поляках». Еще более фантастичным было утверждение Мерошевского о том, что можно оттеснить Россию от границ Перемышля к Смоленску. А ведь de facto после 1991 года именно это и произошло.

 

Война в Украине, очередные победы украинской армии, подкрепленные еще и военной и материальной помощью Польши, дают шанс оттеснить Россию еще дальше на восток и навсегда выдавить ее из европейской системы, и могут даже привести к политическому и социальному кризису, бунту и распаду российского государства. Такого рода процессы могут быть также следствием возвращения под контроль Украины Крыма и Донбасса и уничтожения еще недавно, казалось бы, непобедимых сухопутных войск Российской Федерации.

 

В продолжение темы, планом победы Польши в войне между Россией и Украиной является ситуация, противоположная цитируемому выше стихотворению, то есть, когда вместо того, чтобы 300 лет оказывать давление своим влиянием на запад, Россия теперь будет уступать, сжиматься, и под силовым натиском отступать за Днепр, Дон и Волгу и даже за Урал. Под влиянием санкций и проигранной войны она убегает, рушится и с ней перестают считаться. Иными словами, достижение такого положения, при котором у России нет никаких оснований влиять на политическую ситуацию в Европе.

 

Пришло время польским политикам взять ручку и лист бумаги, и разработать детальный план политической победы Польши. То есть что конкретно должно или должно было бы последовательно произойти, что бы Польша получила от этой войны максимальную выгоду.

 

Недостаточно просто выиграть кинетическую войну. Это, конечно, означает отразить вторжение, вернуть себе Херсон, Мариуполь, весь Крым с Севастополем, и Донбасс с шахтами и залежами железа. Это означает также уничтожение сухопутных войск России, чтобы она не рассматривалась более как сверхдержава, влияющая на архитектуру безопасности в Европе.

Зачастую гораздо труднее завоевать мир, который принесет стабильность, развитие и прогнозируемое будущее. В связи с этим необходимо завоевать такой мир для Украины, чтобы она развивалась, могла привлекать иностранные инвестиции, имела полноценный доступ к морю, мировым рынкам и сырью. Чтобы Киев мог контролировать движение стратегических потоков на своей территории и формировать их в соответствии со своими потребностями, а не на основании строгих директив доминирующего соседа. Чтобы Украина могла свободно решать, с кем вступать в торговые отношения, чтобы не была полностью зависима только от средств помощи, поступающих из Западной Европы, но также чтобы и она сама имела бы возможности для самостоятельного развития.

Для Польши также важно изменить баланс сил в Европе в результате этой войны, что в конечном счете будет выгодно для всех народов Балтийско-Черноморского помоста. Украина должна стать западным государством, и при этом чтобы наша часть Европы стала самостоятельной экономической системой, пусть и взаимосвязанной с ЕС, но способной создавать свои цепочки ценностей и систему экономического оборота, разрушая тем самым зависимости дуализма на Эльбе, используя огромный потенциал Украины и Белоруссии, а также выход к Черному морю и возможности для торговли на юге.

 

Не менее важно, чтобы Соединенные Штаты оставались в этой части континента как в военном, так и в инвестиционном плане, а Швеция и Финляндия вступили в НАТО, укрепляя мощь и влияние США на Старом континенте за счет неблагоприятных континентальных концепций Франции и Германии о сотрудничестве с Россией, разгромное военное поражение которой элиминирует такого рода идеи.

 

Равно как Польше, так и Украине будет выгодно обустроить внутренние процессы в Украине и ее экономическую систему таким образом, чтобы сломить олигархат и контролировать влияние немецкого капитала на восстановление Украины, в частности украинского сельского хозяйства, на которое давно прицелились Германия и ее концерны.

 

Оптимальный план состоит в том, чтобы после победы Украины в войне разбавить немецкое влияние в НАТО и ЕС, разрушить действующую сырьевую политику и сократить связанную с ней высокую маржинальность немецкой экономики. Тем более, что грядущий энергетический и продовольственный кризис переориентирует фокус Европейского Союза в пользу стран нашего региона, с нарушением континентальной консолидации перед лицом увеличившегося присутствия британцев и американцев на Балтийско-Черноморском помосте. Это был бы конец немецкой бисмарковской политики «притворяться глупцом» и черпать сырье из России (Россия как источник политического влияния Германии в Европе), иметь возможность свободной торговли с Китаем и мирного освоения Евразии за счет атлантического мира, с одновременным выходом на мировые рынки благодаря США и в результате всего вышеперечисленного обеспечивать контроль над континентом своей экономической мощью.

 

Поэтому мы не должны соглашаться на перемирие «любой ценой», навязываемое Францией и Германией, потому что оно не принесет мира Украине, которая стала бы зависимым государством, без стабильного выхода к морю, доступа к ресурсам Донбасса и без шансов на инвестиции, оставаясь при этом в состоянии замороженного конфликта.

Планирование параметров мира уже во время войны зачастую важнее самой войны, хотя ее ход и результат являются тем материалом, из которого в конечном итоге создаются параметры мира.

Прошло уже 100 лет с момента подписания в Риге мирного договора, положившего конец нашей войне на Востоке с Советской Россией и установившего отношения в нашей части света на следующие 20 лет, а также заморозившего украинские и белорусские мечты о самоопределении. Затем, этот договор наряду с соглашениями в Тегеране, Ялте, Потсдаме и окончанием Второй мировой войны, также закрыл главу ягеллонской политики польского государства. По крайней мере, так казалось до сегодняшнего дня.

 

В 2022 году мы начинаем стряхивать пыль с обложек забытых книг и стратегий нашего стародавнего государства.

 

В Риге в 1921 году Польша выиграла войну, но проиграла мир. Так можно подытожить ход военных действий и мирных переговоров. Не хватило еще одной битвы где-то под Оршей или Витебском в Смоленских воротах. Такая битва выдавила бы Россию за Днепр и Двину и заложила бы фундамент для создания федерации с Белоруссией и Украиной. Однако недостаточно было для этого соответствующих политических сил и военных ресурсов. Хотя до сих пор ведутся дискуссии о том, так ли это было на самом деле, а исходные материалы не дают четкого ответа, что «чувствовал» Юзеф Пилсудский (Józef Piłsudski), ибо именно он принимал решения, осенью 1920-го и весной 1921 года, когда речь шла об определенном соотношении сил. Именно Пилсудскому пришлось рассматривать аргументы, на основании которых должны были приниматься решения о войне, мире и геополитической системе Восточной Европы.

 

Надлежит не допустить, чтобы Президент Украины Зеленский был вынужден согласиться со своей версией Рижского соглашения. Тогда Польша потеряла мир, а сам Пилсудский был разочарован Рижским мирным договором. Гедройц (Giedroyć) даже утверждал, что после подписания договора Пилсудский стал другим человеком, закрытым для других, не верящим в прочность польского государства. Он чувствовал, что существование Польши временно, что ему не удалось создать новый, благоприятный баланс на Балтийско-Черноморском помосте, который окончательно вывел бы Россию за пределы европейской системы, посредством построения федерации государств, ограждающих ее от Европы. Ибо война в Украине – это все о том же, то есть является ли Россия частью европейской системы и играет в ней одну из решающих ролей или она вне ее, что дает шанс для развития Польши, Украины, Беларуси, Прибалтийских государств и т. д., уважая близкие им цивилизационные права, о чем так прекрасно вспоминает Милош в цитируемом выше стихотворении.

 

В связи с этим пожелаем Зеленскому, чтобы у него хватило сил, и чтобы он не был вынужден договариваться о мире на немецких и французских условиях. Тем более, когда наступит осень, и появится социальный страх перед холодом, отсутствием сырья и нехваткой продуктов питания для европейцев, которые традиционно забудут о ценностях и о том, что творилось на этой войне. Они захотят, чтобы все было по-старому.

Загрузки
pdf
„Сон-Тревога”- или наоборот? Политический план победы Польши и установления мира на Востоке. Часть 1

Библейская история Давида приводит к нескольким выводам относительно развития оружия и природы войны. Новые прорывные технологии часто кажутся менее продвинутыми, чем старые.

From Here (CD). New Model Army (фото: empik.com)

Например, в XIV веке тогдашнее огнестрельное оружие казалось совершенно неэффективным против фортификационных укреплений. В XX веке броненосные линкоры казались вершиной технологий, в то время как летящие над ними самолеты казались игрушкой и примитивным оружием против таких мощных кораблей.

 

Следует помнить, что у каждой системы оружия (и всего его семейства) есть свой жизненный цикл. Оружие появляется (начиная цикл), когда возникает необходимость в применении наступательного вооружения, и заканчивает свой цикл, когда система вооружения становится настолько сложной, что ее нужно в большей мере защищать, нежели использовать для атаки. Оружие достигает предела полезности, когда ресурсы, необходимые для его защиты и сохранности, нивелируют его баланс стоимость-эффективность. Полный цикл завершается, когда усилия по защите такой системы превышают ее наступательные возможности. Таким образом, оружие достигает конца своего цикла, когда стоимость его защиты настолько велика, что становится невозможным приобретение другого необходимого оружия или это разрушает гражданскую экономику. Таким был результат оборонительного вооружения Голиафа, всех этих доспехов из меди, чешуйчатых пластин, наголенников, шлемов и т. д. И таким может быть результат конца цикла стелс-технологии (и например, вызывающего множество споров самолета F-35), которая является современным вооружением (очень дорогим) для новейших самолетов.

 

Вооруженные силы, не имевшие в прошлом значительных военных успехов, не должны упустить момент, когда начинается процесс финализации цикла для данного типа вооружения.

Победоносные войны, свои или ближайших союзников, создают иллюзию того, что определенные технологии всегда будут эффективны. Эта иллюзия смешивается с интересами вооруженных сил, политического руководства, промышленных кругов и устоявшимися интересами конкретных политиков и групп в социально-политической

системе. Все эти подсознательно объединенные силы создают ощущение технического величия, концентрируясь на технологиях как на «чуде». Создается впечатление, что техника творит чудеса, и благодаря ей можно добится превосходства на поле боя.

В патологических случаях даже возникает ощущение непобедимости армии или отдельного рода вооруженных сил. Победа французов в Первой мировой войне привела к технологическому, организационному и командному поражению в 1940 году. Поражение в войне (желательно, конечно, без тотального уничтожения потенциала страны, ее оккупации или полного подчинения) является лучшим импульсом к переменам. История это доказывает.

 

Сухопутные войска США после поражения во Вьетнаме проявили все симптомы побежденной армии, а израильская армия в октябре 1973 года продемонстрировала тот ущерб, который был нанесен слишком легкой победой 1967 года. Сегодня можно задаться вопросом, куда в будущем могут привести Америку военные кампании последних лет и технологическое господство на полях асимметричной войны, когда вспыхнет системная война между великими державами.

 

На пике восприятия оружия предыдущего поколения, незадолго до момента, когда оно становиться бесполезным, военная технология последней генерации кажется непобедимой. Рыцари в полных доспехах, укрепления с массивными артиллерийскими фортификациями, броненосные линкоры, межконтинентальные баллистические ракеты — все эти виды вооружения появились и применялись как последнее слово техники. И так оставалось до тех пор, пока события на поле боя не делали их просто обузой.

Технологии, которые их заменяют, имеют одну общую черту: они упрощают поле битвы и позволяют вернуться в самое сердце войны — активные наступательные действия. Обрастание перьями, своего рода паразитизм всегда происходят медленно, такова природа человека и природа вещей на Земле. Следовательно, каждая новая система вооружения с самого начала отягощена прогрессирующим первородным грехом устаревания (senility), движущегося к дряхлости и бесполезности.

Продолжительность цикла вооружения определяется скоростью, с которой противник принимает контрмеры для противодействия этой системе вооружений, и способностью разрабатывать методы защиты от этих контрмер. Так начинается гонка в направлении окончательного устаревания. Эффективные вооруженные силы — это вооруженные силы, которые постоянно отвергают устаревшие системы и неэффективные операционные концепции, интегрируя новые идеи и персонал без сопутствующих социальных потрясений, вызванных изменением баланса сил, возникающих вследствие реформ. Все великие державы, которые в прошлом имели эффективные вооруженные силы, успешно справлялись с этим явлением на протяжении какого-то боле или менее продолжительного периода. Ни одна из них не была в состоянии делать это постоянно. Урок по итогам войны между израильтянами и филистимлянами по-прежнему актуален, поучителен и останется таковым в будущем.

 

В краткосрочной перспективе государство может в рамках оборонного бюджета нести расходы на все более дорогостоящие системы, которые постепенно устаревают. Это также может происходить в асимметричных конфликтах (как это часто бывало в последние 30 лет), когда гораздо более слабый в технологическом и организационном отношении противник хочет нанести урон «белым слонам», то есть подразделениям оснащенным очень дорогим оборудованием, таким образом желая вызвать политический (а не военный) эффект в обществе, которое неприязненно относится к войне. В этом случае государства защищают свои военные системы, насколько это возможно, чтобы не проиграть на этом «искаженном» или «нетипичном» асимметричном поле боя, где ключевое значение имеет восприятие информации. Но в долгосрочной перспективе такой подход неэффективен, поэтому в асимметричных войнах часто побеждает более слабая сторона.

 

В любом случае, если мы посмотрим на это явление в долгосрочной перспективе, одержит победу та сила, которая способна пересмотреть свои стратегические интересы и внедрить системы вооружения, которые она может себе позволить и благодаря которым она достигает в войне хорошо откалиброванных политических целей.

Затраты на проектирование, разработку и производство оружия возрастают по мере того, как противник испытывает все большую потребность найти противодействие для нашего вооружения. Таким образом гонка между обороной и атакой идет полным ходом. Сложность, изощренность и даже растущие затраты на защиту оружейной системы создают иллюзию, что оружие, столь продвинутое и требовательное к затратам, знаниям, персоналу, энергии, человеко-часам и так далее, должно быть лучшим из лучших. На самом деле чаще всего это не так, и это явление свидетельствует о симптоме возрастающей слабости и чувствительности оружия к воздействию противника.

Вот пример: наличие системы противовоздушной обороны Aegis в боевой группе авианосца — это не столько симптом продвинутости авианосной группы, сколько признак того, что современный авианосец является довольно легкой и заманчивой целью. Когда данный тип вооружения приближается к моменту устаревания, он все еще используется (так, например, было с кавалерией в XX-м веке в течение еще длительного времени), в то время как его боевая эффективность и затраты на содержание растут до тех пор, пока расходы на его техническое обслуживание не становится невыносимым бременем.

 

Голиаф был оснащен десятками килограммов доспехов, так что он не мог даже метнуть копье на несколько десятков требуемых полем битвы метров; кавалерия была так отягощена доспехами (чтобы она могла штурмовать пехоту с огнестрельным оружием), что лошади не могли быстро передвигаться; много средств было потрачено на броненосные линкоры, чтобы шесть или девять больших пушек с этих кораблей могли выстрелить несколькими сотнями килограммов взрывчатки на несколько десятков  километров.

Во всех этих случаях мы, безусловно, уже имели дело с феноменом устаревания, когда оружие все еще способно действовать на поле боя, но оно больше неэффективно и стоит слишком дорого. И даже начинает становиться опасным для других подразделений или формирований, полезных в бою, которым вместо того, чтобы сражаться, приходится заниматься «устаревающим белым слоном».

Давайте помнить, что вооружение не хочет уходить с арены истории так же, как люди не хотят умирать. Оружие, пораженное явлением устаревания, способно выжить на исторической арене, подвергая большому риску тех, кто стремится продлить срок его службы.

 

Поучительная история Давида и Голиафа преподносит нам очень важный урок. Как на тему борьбы с Голиафом, так и об отношении Саула к новаторству Давида. Это трудный урок для «взрослых», которые осознают условия, ограничивающие игровое поле.

 

Мы в Strategy&Future неустанно движемся в направлении Армии Нового Образца.

Загрузки
pdf
Давид и Голиаф, или ветхозаветная повесть oб Армии Нового Образца (для тех, кто умеет читать между строк). Часть 2

Во времена Голиафа было ясно и очевидно, что тяжелые медные доспехи и копье с железным наконечником составляют основу боевой силы солдата.

(Фото: Wikipedia)

Стратегический план филистимлян состоял в том, чтобы разоружить израильтян, уничтожив их металлургическое производство того времени. Им это удалось в значительной степени (так по крайней мере мы читаем в Первой книги Царств) благодаря захвату и изгнанию всех ремесленников, обладающих новой технологией. Это помешало израильтянам производить собственное современное оружие и сделало их зависимыми от филистимлян в производстве гражданских товаров, незаменимых, например, в сельском хозяйстве. Таким образом, ключом к могуществу филистимлян была их промышленная мощь, которая, безусловно, давала им серьезную экономическую силу. Это характерный пример военно-промышленного комплекса в древние времена.

Двумя основными видами наступательного оружия в то время были тяжелое железное копье, хорошо подходящее для ближнего боя, и легкое метательное копье. Оба эти оружия приводились в движение силой мускулов метателя. Прицеливание и управление полетом копья происходили благодаря сочетанию хорошего зрения и умелых рук. Ограничения характеристик для этого оружия были результатом ограничения человеческой эффективности.

В то время все армии имели приблизительно одинаковое вооружение и сравнимый уровень подготовки относительно дальности и меткости. В зависимости от того, как технически было сконструировано оружие, в него можно было внести лишь незначительные изменения, не считая увеличения веса копья. Даже новаторские тактические действия ограничивались характером оружия. Единственным способом получить преимущество перед противником была защита, повышающая шансы воина выжить при атаке копьем. Таким образом, со временем те, у кого была лучшая экономическая база и военно-промышленный комплекс, начали получать преимущество и были в состоянии предоставить своим воинам все более совершенные доспехи, которые все более и более эффективно противостояли атакам копья.

 

Когда Голиаф шел на битву, имел „Медный шлем на голове его; и одет он был в чешуйчатую броню, и вес брони его — пять тысяч сиклей меди; медные наколенники на ногах его, и медный щит за плечами его; и древко копья его, как навой у ткачей; а самое копье его в шестьсот сиклей железа, и пред ним шёл оруженосец” (Первая книга Царств, 17:5–7).

Задача Голиафа и его наступательная миссия заключалась в том, чтобы метать и атаковать копьем. Однако, чтобы дойти до этого момента, он должен был нести медные доспехи весом не менее 70 килограммов и щит такой величины, что требовался отдельный человек, чтобы доставить его на поле боя. Единственной причиной надевать и носить такие тяжелые доспехи было то, что наличие их являлось начальным условием для каких бы то ни было наступательных действий; при этом, они были всего лишь обузой, затруднявшей передвижение во время боя.

Таким образом, вооружение Голиафа характеризовалось двумя основными недостатками. Во-первых, это была оборонительная система вооружения, защищающая от противника, но ограничивающая в подвижности. Вследствие чего, мобильность была недостаточной. Большой вес доспехов означал, что воин не мог двигаться на поле боя достаточно проворно и в требуемом темпе. Особенно во время сражения с Давидом на холмистой и неровной местности.

 

Это не являлось бы проблемой, если бы его противник тоже был бы обременен такой же тяжестью. Тогда они оба были бы в равной степени ограничены в своей боевой мобильности. Тем временем одна из сторон совершила прорыв в стратегической и тактической мобильности, и весь баланс драматически рухнул. Еще одна слабость Голиафа заключалась в том, что, хотя он и был хорошо защищен медными доспехами, он не был защищен в полной мере. Глаза, эта система наблюдения, наведения и ориентации воина, не были защищены. Воин все-таки должен был иметь возможность что-то видеть.

 

Эти маленькие цели можно было поразить. Если Голиаф, архетип тяжеловооруженного пехотинца, должен был быть побежден, для этого требовалась более мобильная боевая платформа. Кроме того, она должна была бы располагать оружием достаточной дальности действия, чтобы поразить Голиафа из-за пределов диапазона его собственного наступательного оружия. Это оружие должно было быть достаточно точным, чтобы использовать слабые стороны в обороне Голиафа, и достаточно сильным, чтобы его повергнуть, убить или иным образом вывести из боя.

Давид не был профессиональным воином, поэтому он не был обременен устоявшимися представлениями о необходимом вооружении, операционном искусстве или тактических действиях, а также не инвестировал, как Голиаф, в очень дорогое оружие. У него также не было обязательств по отношению к своей социальной группе, в которой конкретный способ сражения был связан с социальным и политическим статусом и связями с оборонно-промышленным комплексом того времени (о последствиях этого чуть позже).

Это означало, что он мог соотнести политическую цель с планом действий без заранее сформированных ментальных ограничений. Например, он был свободен в выборе технологии и тактики, которые лучше всего соответствовали цели победы над врагом. Изначально командующий израильтянами „Саул одел Давида в свои одежды, и возложил на голову его медный шлем, и надел на него броню. И опоясался Давид мечом его сверх одежды и начал ходить, ибо не привык к такому вооружению; потом сказал Давид Саулу: я не могу ходить в этом, я не привык. И снял Давид все это с себя. И взял посох свой в руку свою, и выбрал себе пять гладких камней из ручья, и положил их в пастушескую сумку, которая была с ним; и с сумкою и с пращею в руке своей выступил против Филистимлянина.” (Первая книга Царств, 17:38-40).

 

Давид был подвижен. Его легко можно было убить, если бы он вошел в зону поражения Голиафа. Но Голиаф, отягощенный доспехами, двигался очень медленно. Следовательно, он не мог устремляться вперед достаточно быстро, чтобы поймать Давида в свой радиус поражения.

Таким образом, это был неравный бой. Собственно, читая это сейчас, в свои 45 лет и понимая правила военного искусства, мне стало жаль Голиафа. У него не было шансов, и его смерть была лишь вопросом времени. Давид был в полной безопасности так долго, как мог придерживаться тактической дисциплине и следовать своему плану битвы. В такой предначертанной модели сражения риск нес только Голиаф.

Отсутствие обмундирования, отвечающего требованиям военного искусства того времени, спасло Давиду жизнь и дало свободу народу Израиля. Если бы Давид вступил в битву в доспехах Саула, он, с большой вероятностью, был бы убит.

 

Между тем, Давид превратился в эффективную боевую платформу, очень мобильную, с системой обнаружения, целеуказания и стрельбы снарядами на расстоянии. Ударным оружием была праща, а роль снарядов выполняли камни. Это была радикально новая система, легкая, но способная поражать на длинной дистанции и с большой точностью. Ее главным преимуществом был низкий расход мышечной энергии человека посредством увеличения их мощности за счет центробежной выталкивающей силы пращи.

 

Давид раскручивал пращу над головой, радикально увеличивая начальную энергию снаряда и компенсируя его легкий вес. Революция на поле боя, вызванная появлением технологической инновации в виде пращи, стала возможной в первую очередь благодаря готовности на изменения среди касты воинов того времени. Этого не хватало филистимлянам, которые, функционируя в рамках старых ментальных карт, чувствовали себя хорошо и были уверены в себе и своих убеждениях. В конце концов, они успешно консолидировали пространство на прибрежных равнинах, сдержали начавшееся ранее израильское наступление под предводительством Саула, и теперь были в самом разгаре своего собственного контрнаступления в направлении желанного центра всей страны.

Здесь возникает очень важный вопрос, возможно, не менее важный с точки зрения совершения революции в военном деле, чем само поражение Голиафа. Предшествующие военные достижения были основаны на парадигме все более тяжелого и более дорогого вооружения. На этой основе они были социально и экономически привлекательными для определенной социальной группы. Металлургия была высокотехнологичным бизнесом того времени, и она хорошо гармонировала с торговой мощью филистимлян в восточном Средиземноморье. Это давало политическое влияние тогдашним технологам, инженерам и производителям, а также взаимосвязанным с ними военным и политическим лидерам.

Израильтянам пришлось защищаться, и войска Саула отступили перед атаками нападавших. Почему именно сейчас нужно было внезапно менять парадигму поля боя? Великое наступление филистимлян привело к внутреннему кризису доверия в израильском командовании. Под давлением противника некоторые командиры закрепостились в своих позициях, усиленно цепляясь за старые доктрины и дополнительно увеличивая свою зависимость от уже устаревших моделей для решения тех иди иных вопросов. Саул был другим. Увидев, что Давид сделал с Голиафом, он принял внедрение новой технологии и доктрины в войне против филистимлян, хотя это существенно подрывало авторитет его собственной «старой» военной касты и расшатывало интеллектуальные и социальные основы его «старой» армии.

 

Более того, на первый взгляд даже казалось, что такая революция является регрессом. Слабая экипировка мобильных воинов, вооруженных пращами, стоила копейки. Кроме того, к битве с участием новых воинов Давида могли присоединиться люди, не принадлежавшие к социальным классам, которые ранее имели дело с военным искусством. Это привело к радикальному изменению и невероятному упрощению боевой доктрины. Однако израильский правитель Саул оказался способным принять такой перелом и благодаря этому одержал победу в войне с филистимлянами.

Но в этом моменте все усложняется. Повествование Ветхого Завета состоит из двух частей: более известной о поражении Голиафа и менее известной, касающейся спора между Саулом и Давидом, между «старым» и «новым».Также примечательно, что Саул хотел иметь одновременно все и сразу.

Он был достаточно гибок, чтобы признать, что лучшим способом выиграть войну является сражение в стиле Давида и его людей, но после того, как враг был повержен, Саул хотел вернуться к старым методам функционирования. Эти методы гарантировали старой касте надлежащий социальный статус, политическую власть и долю в оборонно-промышленном комплексе, ориентированном непосредственно на старый способ ведения войны.

 

В результате возник конфликт между традиционными силами Саула и новыми, легкими и мобильными отрядами Давида, которые в итоге подтвердили свое преимущество.

 

Давид и его люди победили.

Загрузки
pdf
Давид и Голиаф, или ветхозаветная повесть oб Армии Нового Образца (для тех, кто умеет читать между строк). Часть 1

После недавних геостратегических действий руководства польского государства, в частности после недавних переговоров в Турции и Китае, стоит сказать несколько слов о проекции силы посредством ценностей, чтобы подготовиться к предстоящим дисциплинарным мерам.

(Фото: pixabay.com)

Генри Киссинджер (Henry Kissinger), кажется, в «Дипломатии», объясняет на примере Священного союза, благополучно правившего в Европе после Венского конгресса 1815 года, что сложившаяся международная система нуждается в некоем связующем факторе, который сблизит стороны и, таким образом, станет механизмом смягчения последствий относительно более мелких субъектов, вступающих в противоречие с установленным равновесием, или даже — как в XIX веке — исключающим поведение, выходящее за рамки разрешенного канона.

Безусловно, это было всего лишь прикрытием с целью стабилизации баланса между европейскими державами.Идея заключалась в том, чтобы подавить внезапные изменения, революции или явления, которые могли неожиданно нарушить равновесие, установленное в исключительном кругу великих держав Венского конгресса.

Сам баланс между великими державами поддерживался благодаря структурному соотношению сил, которое было независимо от доминирующей повестки. Великие державы стремились к тому, чтобы это соотношение оставалось непоколебимым в качестве фундамента мира. Разрушение этого баланса в результате воссоединения Германии в конечном итоге окончательно похоронило венский миропорядок, приведя к мировым войнам.

 

Соединенные Штаты, как гегемон конструктивистского порядка, после распада Советского Союза также реализовывали политику продвижения своих интересов, часто используя лозунги либеральной демократии, прав человека, свободного рынка или свободы стратегических потоков, и ссылались на канон, который мы знаем сегодня как «демократические ценности». Таким образом, США эффективно и грамотно стабилизировали сферу своего влияния и создавали инструмент для реализации собственных интересов. Там, где преобладали жесткие геостратегические интересы США, демократический нарратив не продвигался. Саудовская Аравия, Иран, Египет, Пакистан и Китай 50 лет назад, а затем 20 лет назад (когда он был необходим для балансирования Советского Союза, а позднее для создания выгодных для США торговых взаимоотношений) были и остаются яркими примерами такого поведения Вашингтона.

Геостратегические интересы США всегда преобладают над американским системным нарративом, потому что без этих интересов американцы не были бы глобальным гегемоном и не смогли бы в результате этой гегемонии продвигать демократические ценности из-за отсутствия проекции силы. Другими словами, сначала было колесо, а затем велосипед. Без колеса нет велосипеда.

В отношении к более слабым игрокам в международной системе американцы чрезвычайно часто используют аргументы из разряда демократических ценностей, стабилизируя их поведение и усиливая свое влияние – так, чтобы все происходило в соответствии с их, то есть американцев, волей.

 

Однако они не в состоянии (и никогда не имели такой возможности) делать это везде и для всех. Например, перед обличием конфронтации с Китаем и необходимостью заручиться поддержкой союзников американцы не могут свободно критиковать государства, наиболее важные для США в контексте демократических ценностей в противостоянии с Поднебесной, о которых трудно говорить как о процветающих демократиях. Речь идет о Вьетнаме, Индонезии, Филиппинах, Таиланде, Саудовской Аравии, Тайване, Южной Корее или даже Японии (достаточно проследить за результатами и ходом всех выборов и социальным поведением в Японии после Второй мировой войны, чтобы оценить, действительно ли это либеральная демократия, в том понимании, с которым мы имели бы дело в Европе или США), представляющие собой наглядные примеры.

 

Во время Второй мировой войны ни Вашингтон, ни Лондон не был обеспокоен тем фактом, что Сталин был кровожадным деспотом, а «Советы» были тоталитарным государством, отрицающим демократические ценности.Примерно то же самое можно сказать о диктаторах в Латинской Америке, которые служили интересам США и, благодаря этому, получали поддержку Вашингтона.

Власти польского государства были очень разочарованы нынешней позицией США в отношении России: во время переговоров о пролонгации Договора о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ), перед лицом агрессивных действий России против Украины и в вопросе с газопроводом «Nord Stream 2». Это разочарование стало причиной нового поворота в сторону нашего союзника по НАТО, которым является Турция.

Можно сказать, что Турция реализует свою собственную версию нашей предвоенной прометеевской политики, разрушая периметр Российской империи и устраняя (в том числе с использованием военной силы) российское влияние в Африке, Леванте и на Кавказе. Но, в тоже время, Турция подвергается критике со стороны некоторых представителей Запада за то, что она следует более автономным курсом. Это происходит потому, что, как объясняют турецкие эксперты, с которыми мы разговариваем в Strategy&Future (вы можете посмотреть это на YouTube!), Турция больше не верит в сохранение нынешней гегемонии США и считает, что начался период нового балансирования, поиск нового равновесия (equilibrium), предвещающего геополитическую турбулентность и риск конфликтов. Турки просто знают, что только они сами могут позаботиться о своих интересах.

 

Напряженность на линии Анкара-Вашингтон возникает потому, что независимая позиция Турции, а также отсутствие предыдущей американской субъектности приводят к упадку влияния США в этой стране и во всем регионе. Ослабление США очевидно, и оно может сыграть на руку России. В то же время вышеупомянутая „прометеевская” политика Турции ослабляет Россию. Как можно заключить, в геополитике нет ничего черно-белого. По мере того, как соотношение сил коррелируется во все более быстро функционирующем глобализированном мире, международные отношения становятся все более сложными, относительно и динамично изменяющимися. В этом суть турецкой позиции в эти эпические времена.

 

Вдобавок, Польша сделала жест в сторону Пекина, враждебно настроенного по отношению к США; Глава МИД Польши встретился со своим китайским коллегой и сделал несколько ничего не стоящих заявлений.

 

В 2018 году я писал в своей книге «Речь Посполитая между сушей и морем», что Польша «похожа на монету, переворачивающуюся в руке в разные стороны и в разных ракурсах, переливающуюся разными оттенками в зависимости от угла зрения: со стороны Атлантического или Тихого океана; с Западной Европы и Германии или со стороны России; со стороны Балтийского или Черного моря, Константинополя или Большого Ближнего Востока. Это чрезвычайно сложное местоположение является основной геополитической особенностью всего Балтийско-Черноморского помоста, вызывая подавляющее влияние внешних сил на Речь Посполитую. Мир оказался в периоде головокружительных изменений, вызванных растущим соперничеством между Соединенными Штатами и Китаем, с Россией на заднем плане, что определит миропорядок в XXI веке. В то время как после 1989 года нам казалось, что Варшава находится довольно близко к Атлантике, оказалось, что географически она расположена на полпути между Вашингтоном и Пекином. Традиционно близко остаются расположены неизменные Германия, Россия и Турция, а также страны Центральной и Восточной Европы, создавая окружение польского государства. Это может означать, что независимо от нашей воли, турбулентность меняющегося миропорядка затронет и нас. Хотя — в зависимости также от наших решений — она может затронуть нас в разной степени».

Все происходит именно так, как я тогда написал. История творится на наших глазах. Мы наблюдаем наши первые собственные, все еще робкие попытки балансирования и расширения узкого пространства для маневра. В связи с этим стоит ожидать дисциплинарного взыскания.

Проще всего будет сделать это, сославшись на демократические ценности. Это самый простой способ — потому что мы, поляки, закомплексованы на этом пункте. Мы чувствуем себя частью Запада и «оплотом» цивилизации, защищающим его от «Востока», поэтому мы тем более хотим показать себя эффективными исполнителями «общей» цивилизационной миссии. Фактически, мы ведем себя как послушные ученики, которые хотят преуспеть в глазах тех, кто якобы имеет предполагаемый статус арбитра, оценивающего наше поведение. Проблема состоит в том, что никто на Западе не считает нас такого рода «оплотом», а многие даже не считают нас частью Запада.Тем не менее, речь всегда идет о соотношении сил и балансировании, а не о какой-то цивилизационной миссии, поэтому наши усилия напрасны. Тем не менее, такие эмоции легко разыгрывать по отношению к нам, стабилизируя таким образом ситуацию на периферии над рекой Висла, чтобы она (эта периферия) не мешала балансированию в исполнении великих мира сего.

 

В то же время, наше движение в сторону Турции может в ближайшем будущем заложить основы для наших собственных новых военных калькуляций. Это не благоприятствует статусу Соединенных Штатов и американскому влиянию в Польше, когда дело касается политики в отношении вооружений и закупки оружия.Таким образом, речь идет о контроле нашего поведения в контексте политики безопасности. Я бы посоветовал нашим политикам и военным как можно скорее перечитать все контракты с США на закупленные и полученные системы вооружений и убедиться, что там нам разрешено и что запрещено, а что напечатано мелким шрифтом, чего мы, возможно, не заметили. Это может быть важно теперь, когда наступает час для боевых испытаний или момент для проявления собственной стратегической сигнализации в новой игре о балансировании.

Это может сводиться к вопросу о том, у кого хранятся ключи от склада с оружием, кто контролирует логистические потоки вооружения и оборудования и как обстоят дела с легендарными кодами. Другими словами — кто принимает решение о применении оружия, оплаченного польским налогоплательщиком, в то время как политики обещали, что оно будет использовано польскими вооруженными силами и будет служить нашим интересам.

Хочу также немного саркастически добавить, что также посоветовал бы ознакомиться с контрактами на военные системы, которые заказываются в настоящий момент и будут импортированы в будущем. Может оказаться, что некоторые контракты стоит пересмотреть уже сейчас.

 

Автономность в принятии решений и контроль эскалационной лестницы, основанные на собственном контроле ситуационной осведомленности, лежат в основе интересов государства.

Сейчас самым главным в этом всем будет сплоченность и солидарность высшего руководства польского государства. Чтобы оно не было восприимчиво к аргументам, которые могут лишить нас нашей собственной субъектности, и чтобы оно не было предметом игры в соответствии с индивидуальными расчетами отдельных лиц, групп и фракций или относительно установленных интересов. Именно таким конкретным образом выражается лояльность и верность интересам Речи Посполитой.

Американцы будут много говорить и писать о демократических ценностях и о формирующейся «лиге демократии» перед лицом растущей мощи Китая. Однако им самим придется бороться за благосклонность антилиберальной Саудовской Аравии, коммунистического Вьетнама, недемократического Таиланда и квазиолигархии на Филиппинах. Если бы они могли, они также не предпринимали бы уничижительных усилий для обращения России против Китая – в каких бы то ни было проявлениях.

 

Сплоченность государственного руководства, его солидарность и осознание собственной стратегической культуры станут оружием, которым Речь Посполитая должна вооружиться.

 

Мы необходимы американцам, и не из-за демократических ценностей, а вследствие нашего расположения на Балтийско-Черноморском помосте, которое является ключевым для баланса сил на континенте. Великобритания и Франция объявили войну Германии в сентябре 1939 года в защиту Польши, не основываясь на демократических побуждениях (так как в то время наши отношения с демократией были весьма противоречивыми; по крайней мере, такое было представление о нас, и так думали тогда на Западе), а по той простой причине, что уничтожение Польши или ее подчинение Германии чрезмерно изменило бы соотношение сил на континенте.

 

И только это имеет значение, все остальное — вопрос нашей сопротивляемости.

 

Следует помнить, что стратегическая культура Речи Посполитой также рождается в действии.

Загрузки
pdf
Проекция силы посредством ценностей и дисциплинарных взысканий

Прошло уже 100 лет со дня подписания Рижского мирного договора, который положил конец нашей войне на Востоке с Советской Россией и установил систему взаимоотношений в нашей части мира на следующие 20 лет. Затем, наряду с Тегераном, Ялтой и Потсдамом, а также в связи с окончанием Второй мировой войны, он закрыл раздел ягеллонской политики польского государства. По крайней мере, так могло бы показаться.

Дворец Черноголовых в Риге — место подписания договора, которое произошло 18 марта 1921 года в 20.30 (фото: Wikipedia)

Польша выиграла войну, но проиграла мир. Так можно резюмировать ход военных действий и результат мирных переговоров. Не хватило еще одной битвы где-то у Смоленских ворот, под Оршей или Витебском. Такая битва вытеснила бы Россию за Днепр и Двину. Однако для этого не хватало соответствующих сил, как политических, так и военных, хотя относительно того, действительно ли это было так, дискуссии все еще продолжаются. Первоисточники не дают однозначного ответа, что Юзеф Пилсудский (а именно он был тем, кто принимал решения) «чувствовал» осенью 1920-го и весной 1921-го годов, когда речь шла о конкретной расстановке сил. Именно Пилсудскому пришлось взвешивать аргументы, на основании которых нужно было принимать решения о войне, мире и геополитической структуре Восточной Европы. Он принимал их, основываясь на собственном прочтении ситуации и соотношении сил, часто интуитивно, ибо как могло бы быть иначе. Гораздо легче судить о таких решениях спустя сто лет, имея в своем распоряжении архивные ресурсы и, прежде всего, знания о том, как развивалась история в дальнейшем. Ответственность лежит на конкретном политическом деятеле, который должен принять решение в течение определенного времени, основываясь на собственной оценке ситуации. Это непросто, поэтому и политика – дело трудное.

Польша проиграла мир, а сам Пилсудский был разочарован Рижским мирным договором. Гедройц (Jerzy Giedroyć) даже утверждал, что после подписания договора Пилсудский стал другим человеком, закрытым для других, не верящим в прочность польского государства. Он чувствовал, что существование Польши было недолговечным, что ему не удалось построить новый, благоприятный баланс сил на Балтийско-Черноморском помосте, который навсегда вывел бы Россию за пределы европейской системы путем создания федерации государств, отделяющей ее от Европы.

По разным причинам война не привела к созданию федерации, несмотря на киевскую экспедицию и поддерживаемые Польшей попытки Украины получить независимость, а также великие победы польской армии под Варшавой и на реке Неман. Общество, уставшее от семи лет непрерывной войны, огромных экономических потерь и военных разрушений, не поддержало федеративный план по консолидации всего пространства Междуморья. В то же время разнородность значительной части населения Восточных Кресов и их непохожесть на коренное население Польши не давала оснований для форсирования построения единого государства, которое могло бы простираться до Двины и Днепра. Преобладали опасения по поводу слабой внутренней сплоченности этой конструкции ввиду национальных факторов. В те дни Пилсудскому приходилось много размышлять и бороться со своими мыслями.

Отсюда и рижский компромисс, который был лишь «передышкой», временным отдыхом, который имперская Россия, в данном случае в советском формате, использовала для восстановления своей мощи. Геополитическая пауза, полученная благодаря усилиям польского солдата, подошла к завершению в конце 1930-х годов, и имела свой драматичный финал в тот момент, когда Риббентроп и Молотов подписали континентальный пакт.

А затем Советы сделали все, чтобы убить ягеллонскую идею: истребление польского населения на Востоке, депортации, разрушение культурного и материального мира, появившегося в результате польского присутствия за реками Неман и Буг на протяжении нескольких сотен лет. Постъялтинские границы, экспатриация и жёсткий идеологический контроль должны были уничтожить основы польской политики на Востоке раз и навсегда. Польская Народная Республика — вассальное государство по отношению к Советскому Союзу — даже не осмеливалась думать о польской восточной политике. Восточные Кресы предстали перед польской интеллигенцией, стремящейся к независимости Польши, как история старых времен, немного романтичная, немного местечковая и немного не соответствующая реалиям ХХ века. И конечно, это дело казалось закрытым прошлым.

 

В 1989–1991 годах произошло чудо. Империя на Востоке рухнула. Не в результате войны с нашим участием, а в результате мировой войны между СССР и США — а точнее, вследствие холодной войны и сложившегося в ее финале баланса сил между сверхдержавами, который разрушил советскую континентальную империю, освободив заключенные в нее нации и народы. Тогда почти все они стремились к свободе — и, уж точно, все народы Балтийско-Черноморского помоста.

Реализуя идею Мерошевского и Гедройца, новая Польша признала все вновь образованные и независимые государства на Востоке. В последующие годы мы верили, что мощь Запада, его институты и образ жизни, а также ценности, которые так сильно отличались от тех, которые воплощались в Российской империи, «сделают» за нас восточную политику (эта политика в течение нескольких сотен лет была направлена на очень простую цель: предотвратить возможность участия русских в политической системе европейского баланса сил), что обычно приводит к подавлению развивающегося самоопределения и субъектности Польши и других стран в регионе.

С перспективы 2021-го года следует открыто себе сказать: это была ошибка.

 

Отсутствие собственного большого бизнеса, капитала, экономического, культурного, агентурного и военного влияния, независимо от того, какой порядок преобладает, и какая политическая система действует, закрывало Восток с точки зрения возможностей для эффективного влияния польского государства. Во время белорусского кризиса летом 2020-го года выяснилось, что мы являемся объектом политики в регионе, а не ее организующим субъектом. В политической игре за место в международной системе ни украинцы, ни белорусы, которые реализуют свои интересы через Германию, Францию ​​или институты Евросоюза, вынужденные договариваться с русскими, в нас не нуждаются. Прибалтийские страны делают тоже самое, хотя в последние годы ситуация несколько изменилась, поскольку они поняли, что перед лицом давления России единственной реальной сухопутной силой в регионе с первого дня войны являются вооруженные силы Польши. Поэтому они начали считаться с нами, хотя мы не используем это в должной мере.

 

Эта наша стратегическая сдержанность возникла из-за некорректной трактовки политики Пястов и Ягеллонов и их противопоставления, а также из-за явного непонимания того, в чем состоят сегодняшние инструменты влияния и давления на политику другого государства, и методов их применения таким образом, чтобы эти инструменты служили нашим собственным интересам.

 

Ягеллонская политика дополняет политику пястовскую и не является для нее обособленной альтернативой. Нет одной без другой, и наоборот. Эта констатация заключает в себе проклятие местоположения польского государства, которое традиционно имеет слишком слабый популяционный и экономический потенциал, чтобы выжить благодаря собственной «субъектности», имея под боком Россию и Германию, при том, что оба эти образования сильны и хорошо управляются.

Экономическая консолидация, строительство и развитие инфраструктуры, обеспечение формирования внутренней и внешней конструкции стратегических потоков таким образом, чтобы они служили Польше посредством «пястовского» подсоединения к ориентированной на Атлантику экономической зоне, должны быть дополнены ягеллонской политикой, которая включает формирование дружественного Польше пространства на Востоке, откуда не будет появляться угроз для «пястовской» консолидации. В оптимальном варианте это пространство должно иметь надлежащую геополитическую форму и сотрудничать с нами, например, в формировании стратегических потоков в регионе. В таком случае это пространство будет даже увеличивать потенциал Польской мощи.

Ягеллонская политика казалась имперской, потому что на подсознательном уровне она относилась к земле и территориям, ранее колонизированным Польской Короной, где поляки доминировали с точки зрения владения собственностью и уровня богатства. Вот почему эта политика ассоциировалась с имперским господством и, несмотря на наши сладкие фантазии, зачастую с неприязненными отношениями с украинским и белорусским населением.

Такое восприятие и проекция этого видения, например, путем критики постулата ягеллонской политики в нынешнем веке, является результатом ошибочного представления о детерминантах стратегии в XXI столетии.

В прошлом основным источником власти и, следовательно, влияния и связей, на которых основана политика, были земля и капитал, полученный в результате владения и обработки земли, а также контроль территорий, которые приносили налоги, ресурсы, продовольствие, доходы и обеспечивали рекрутов. Чем больше рекрутов, тем лучше, потому что их численность в военной сфере также имела существенное значение. В этот период сформировались ментальные карты бывшей Речи Посполитой и ее Восточных Кресов, а также культура пограничья, о которой мы сентиментально вспоминаем, листая старые альбомы. Как следствие такого понимания источника власти, на этих территориях возникали этнические конфликты и гражданские войны, включая геноцид. Нам также есть в чем винить себя, например, в политических репрессиях против украинского меньшинства в восточных воеводствах или в несправедливом обращении с казаками и ущемлении их прав в то время.

 

Тем временем произошла промышленная революция, которая почти никак не проявилась в Восточных Кресах вплоть до XX века, в то время как в других местах она значительно изменила источники власти. Стратегические потоки стали приобретать огромное значение. Переброска и походы армии по-прежнему имели большую важность, однако все сильнее повышалась роль передвижения людей поездами, автомобилями и самолетами, а также перемещения товаров, сырья, энергии, капитала, технологий, знаний и данных. Начинала формироваться изменчивая и подвижная система сил, которая организовывалась государством, определяла влияние и инструменты давления, а также выстраивала отношения на благо себя и своей власти. Это было проявлением субъектности в современном смысле. Именно стратегические потоки составляют шахматную доску международной игры. Конечно, в регионе все еще есть важные места, такие как Малашевичи (Małaszewicze), коммуникационный узел Барановичи (Baranowicze) или порт в Гданьске (Gdańsk), но все они возникают в результате наличия коридоров стратегических потоков, которые генерируют относительные изменения мощи.

Формирование пространства на Востоке в интересах польского государства в рамках ягеллонской политики может быть достигнуто посредством капитала, регуляционных процедур и бизнеса, которые создают рычаги политического давления, учитываемые в повседневной политике. Но для этого нужно присутствовать на Востоке, активно и целенаправленно действовать путем капиталовложений, создания совместных предприятий и предоставления технологий, а не прикрываться кажущимся «моральным превосходством», которое только раздражает практически всех, кроме нас.

 

Перекликается с этим также и продолжающаяся информационная революция. Обработка и передача информации становятся и товаром, и оружием в борьбе за восприятие и наращивание реальной субъектности государства и его мощи. Это растущее явление еще больше отделяет нас от любого территориального ревизионизма, в то же время усиливая значение контроля правил, на основании которых осуществляются стратегические потоки.

 

Это предопределяет необходимость наращивания влияния на Востоке, чтобы проводимая там политика благоприятствовала пястовской консолидации, которая, в свою очередь, должна иметь дело с довольно сложным вызовом, каковым является зависимое развитие в целях сближения с Западной Европой. Современная ягеллонская политика проистекает из необходимости пястовской консолидации, и возможности для ее эффективной реализации возникают в случае, если пространство пястовской консолидации дает ей для этого средства, что создает влияние на Востоке в рамках сложной шахматной партии стратегических потоков.

 

Таким образом, ягеллонская политика на Востоке должна формировать геополитическую внешнюю среду польского государства, без которой просто не существует пястовской политики. Это, однако, есть нечто принципиально отличное от территориальных претензий или сентиментальных рассуждений о Вильнюсе или Львове, или высокомерия поляков по отношению к другим народам Балтийско-Черноморского помоста.

 

Ягеллонская политика XXI века выражается в бизнес-активности, проникновении капитала, экспансии банков, субъектности в регулировании этих потоков, в создании взаимосвязи между населением с Востока и польским экономическим пространством, в благоприятном приграничном движении, в импорте рабочей силы с Востока, реверсе трубопроводов, передаче энергии, использовании транспортных коридоров, а также во взаимодействии портов Гданьска, Клайпеды и Одессы. Наконец — в военном сотрудничестве в рамках систем ограничения и воспрещения доступа и маневра (A2/AD) с целью противодействия российской «субъектности».

 

Именно взаимозависимость формирует ягеллонскую политику. Подглядывание с расстояния ее не формирует, но даже подрывает возможности пястовской консолидации. В особенности, когда структура безопасности на Востоке распадается с окончанием геополитической паузы, что циклически повторяется. И это плохо для Польши, которая уже на протяжении 30-ти лет пытается восстановиться экономически, модернизироваться и консолидироваться.

Загрузки
pdf
Ягеллонская политика в XXI веке
Этот сайт использует cookies. Продолжая использовать сайт, вы соглашаетесь с нашей Политикой Конфиденциальности. Polityką Prywatności.