sf2 ZalogujZaloguj

Алексей Арестович в своих недавних выступлениях, а также в беседе со мной, заговорил о необходимости построения военного союза между Украиной и Польшей. Более того, он фактически выдвинул тезис о более широком союзе, чуть ли не объединении, включающим в себя блок государств между Черным и Балтийским морями, который служил бы для сдерживания России и обеспечивал новую архитектуру безопасности. О чем этот месседж, как его следует трактовать?

(Фот. Wikimedia Commons)

С уверенностью можно сказать, что речь уж точно не о реинкарнации проекта бывшей Речи Посполитой, и ни о каком-либо имперском проекте с доминированием Польши или Украины. Идея состоит в том, чтобы создать коалицию стран Междуморья, которые совместно будут представлять собой достаточную силу, чтобы держать Россию под контролем. Иными словами, чтобы из нынешнего совершенно хаотичного состояния была создана архитектура безопасности, которая стабилизировала бы ситуацию таким образом, чтобы в нашем регионе не разразилась война. Этого можно добиться только путем конструирования соответствующего баланса.

По мнению Арестовича, только союз Междуморья с участием двух ключевых стран — Польши и Украины, при поддержке стран Балтии, Беларуси (после ухода пророссийски ориентированного правительства) и возможно (впрочем, не обязательно), с участием Румынии, обеспечивает такого рода баланс.

Любая другая конфигурация (например, сотрудничество между Россией и Германией) представляет собой лишь приглашение России к игре в Европе, что зачастую приводит к войне, происходящей на территории стран Междуморья.

Что ж, Эугениуш Ромер (Eugeniusz Romer) и Юзеф Пилсудский (Józef Piłsudski) были бы счастливы. Безусловно, они должны были бы учитывать те изменения, которые произошли за последние 100 лет, когда канул в небытие имперский проект Польской Короны, касающийся доминирования в Восточных Кресах и когда в этот период изменились источники геополитической силы. Сейчас ключевым источником является установление правил осуществления стратегических потоков, а не владение землей.

Обсуждая эту концепцию следует в меньшей степени говорить о Польше, а главным образом о надлежаще сконструированной балансирующей коалиции, которая удерживала бы Россию за пределами Европы.

 

Военный союз означал бы огромные перемены для Польши. Мы должны были бы стать экспортером безопасности для Украины, потому что такова природа реального союза. Это разделение риска ради главной цели, которой является равновесие, обеспечивающее мир. Что, в свою очередь, означает риск быть втянутыми в войну с Россией в Украине и Беларуси, в очередной итерации войны после предстоящей передышки (перемирия), предположим, в перспективе ближайших двух-трех лет.

 

Готовы ли мы платить за это соответствующую цену, так как это является требованием военного союза и основой для поддержания надлежащего баланса в Междуморье? За более чем 20 лет мы привыкли к тому, что мы являемся чистым импортером безопасности, и за нас обо всем позаботятся американцы, что можно было увидеть на примере инцидента с ракетами (ракетой) под Хрубешувом (Hrubieszów). В Польше доминировало мнение, что альянс НАТО — это чистое благо, потому что мы пользуемся им в одностороннем порядке. У американцев несколько иное мнение о НАТО, потому как они выступают его гарантом, и это им дорого обходится, ибо они вынуждены вступать в каждую войну в пользу слабых членов Альянса.

Следует отметить, что дебаты на эту тему в Польше были бы шоком для элиты нашего государства, не привыкшей к такого рода дискуссиям. Но эта дискуссия необходима, потому что после войны архитектура безопасности существенно изменится, и мы не можем позволить себе закрывать на это глаза.

Нам всем, полякам, НАТО, американцам и многим другим, придется к этому подготовиться и адаптироваться.Реальность вынуждает принимать конкретные решения, потому что необходимость избежать войны и укрепить мир в нашей части Европы потребует нового баланса, который должен найти свое отражение в архитектуре безопасности, т.е. в соответствующей структуре военного союза, боеготовности вооруженных сил, построении антигегемонистских коалиций, которые будут сдерживать другую сторону от развязывания войны и т. д. Нам в Варшаве это может не понравиться, потому что мы постулативно продолжаем желать, чтобы НАТО и далее «разрешало все вопросы». Если НАТО не адаптируется к реальности путем принятия соответствующих решений, архитектура безопасности в нашем регионе а с ней и наше поведение неизбежно изменятся. Украинцы, не входящие в Альянс и сражающиеся за свое выживание, не имеют в этом ни малейших сомнений или иллюзий.Война выявила их реальное отношение к НАТО, которое, по их мнению, не функционирует, и не только не помогает им, но и практически не влияет на ход войны. США помогает и влияет, но не НАТО.

 

В последнее время Арестович говорит не только о военном альянсе, он предполагает возможность создания чуть ли не полноценного союза Польши и Украины, включающего широкое экономическое и политическое сотрудничество, очевидно, требующее синхронизации внешней политики. Он также прогнозирует формирование новой Европы, распад (хотя лучше всего контролируемый, с учетом наличия ядерного оружия) России, и поддержку проекта «Междуморье» со стороны Соединенных Штатов и Великобритании. Я, помимо этого, предполагаю мощное сопротивление таким начинаниям со стороны Германии, Франции и брюссельской элиты, потому как в долгосрочной перспективе это изменило бы баланс сил в Европе и существенно, практически до неузнаваемости преобразило бы Европейский Союз.

Такой расклад пока не вписывается в ментальные карты обителей западной части континента. Они и так были потрясены, наблюдая в ходе обороны Киева и освобождения Херсона зарождение Украины как субъекта. Реализация идеи военного альянса и политического союза Польши и Украины была бы для них настоящей операцией на внутренних органах без анестезии, ломающей все их представление о структуре сил в Европе и месте, которое в этой системе по крайней мере со времен наполеоновских войн занимала Россия, выдавленная теперь за пределы континента и за рамки участия в его ключевых вопросах.

Остается задать ключевые вопросы относительно Польши:

 

— Осознаем ли мы этот исторический момент?

— В состоянии ли мы мыслить в таких масштабах?

— Позволит ли нам это сделать континентальная опция, а ее сторонники в нашей стране допускали бы такое мышление?

— Есть ли у нас элиты, которые не только понимали бы все это, но и смогли бы реализовать такой проект?

— Можем ли мы рискнуть формированием военного союза с гарантиями безопасности относительно Украины? Добавлю для ясности: нашими гарантиями, что означает вполне реальный риск войны с нашим участием и необходимость принятия наступательной военной стратегии с возможностью отправки польской армии к Днепру и, оптимально, построения собственного разведывательно-ударного комплекса (возможно, совместно с Украиной), дальность действия средств поражения которого достигала бы Урала, и который в целях сдерживания России угрожал бы уничтожением военных целей и объектов на всей глубине ее европейской части (о чем, в частности, в своей статье писал некоторое время назад главнокомандующий вооруженных сил Украины).

 

— Что в этой ситуации будет предпринимать Европейский Союз?

— Как будет выглядеть адаптация со стороны НАТО и американцев; как дипломатично разыграть эту партию?

— Как наполнить Польско-Украинский союз военным содержанием – то есть какой должна быть армия, как должен функционировать военно-промышленный комплекс, должно ли вооружение и военная техника быть взаимозаменяемой по отношению к той, которая есть сейчас на вооружении войск в Украине?

— Как наполнить качественным содержанием предлагаемый экономический и политический союз?

— Каков был бы адекватный капитал для такого союза в условиях доминирования Германии и Франции в Европе (его формирование было бы весьма сложной задачей)?

— Как создать собственные цепочки добавленной стоимости, без участия Западной Европы (что также очень сложно)?

 

Представляется необходимым, чтобы дебаты в Польше по этому вопросу состоялись бы прямо сейчас. Хотя это и революционный поворот в Третьей Речи Посполитой после 30-летней геополитической спячки. История проходит полный круг, и стоит понимать, что на самом деле происходит и каковы наши шансы, хотя эти шансы связаны с существенным риском и характеризуются высоким уровнем неопределенности. Это следует признать, но это утверждение в равной степени относится и ко многим другим вопросам в нашей жизни.

 

 

 

Перевод текста – Руслан Сивопляс

Загрузки
pdf
Военный союз с Украиной

В феврале текущего года на востоке разразилась война. Россия напала на Украину. Завершился определенный этап в истории нашего региона и мировой истории. В течение многих лет мы говорили и писали в Strategy&Future о необходимости готовиться к новым временам, и целесообразности осуществления реформы польской армии. Эти новые времена наступили. Сегодня — третья часть об уроках войны для Польши и наших вооруженных сил.

1) Украинское командование, контроль, связь, компьютеры и киберсеть, связывающая систему управления и коммуникации, сработали очень эффективно, хотя там тоже присутствовал хаос. В начале войны украинское правительство перенесло критически важные данные из административных зданий и серверов, расположенных там, в виртуальные облака. В то же время Киев начал привлекать к сотрудничеству частные компании для предотвращения кибератак. Например, украинское правительство наладило взаимодействие с Илоном Маском (Elon Musk) и компанией Space X, что позволило приобрести тысячи терминалов Starlink и тем самым обеспечить интернет из космоса с высокой пропускной способностью передачи данных. Вооруженные силы Украины получили безопасное и очень качественное интернет-соединение, которое стало со временем доступно даже на уровне пехотных отделений или взводов. Это обеспечило гигантское коммуникационное преимущество украинцев перед россиянами.

 

Вышеупомянутые преимущества в сочетании с соответствующей петлей принятия решений, опирающейся на рассредоточенной системе, связанной коммуникационными каналами от Starlink, обеспечили украинцам лучший уровень ситуационной осведомленности. Благодаря американскому содействию украинцы лучше знали, где находится противник и что он собирается делать. Украинцы с помощью американцев выигрывают войну сенсоров, что имеет огромное значение на современном поле боя. Украинская сторона побеждает в разведывательном противостоянии основанном на сенсорах, и это позволяет ей использовать эффекторы как и где угодно.

 

Помимо защиты данных и обеспечения связи/коммуникации, правительство в Киеве распространяло приложение для мобильных телефонов, чтобы все граждане могли загружать в систему данные с полей сражений, сообщать о перемещениях россиян и т.д. Затем украинская армия использовала искусственный интеллект для верификации и обработки собранной информации и, в последующем, интеграции ее с процессом идентификации и наведения на цели, например, для украинской артиллерии.

 

2) Дроны стали очень ценным боевым средством за пределами прямой видимости, равно как для разведки и обнаружения, так и для уничтожения российских войск, особенно находящихся в маневре механизированных подразделений, которые легко обнаруживаются на большом расстоянии. То же самое касается используемых военными дешевых гражданских беспилотников. Барражирующие боеприпасы продемонстрировали впечатляющие результаты, они компактны, дешевы и очень эффективны, что расширяет поле оперативной деятельности рядового бойца на фронте. Автономность дронов будет повышаться, и это будет все больше и больше менять поле боя.

 

Уже привычные сегодня противотанковые управляемые ракеты тактического уровня предоставляют пехоте хорошие шансы в столкновении с танком, если пехота находится в укрытии и использует рельеф местности, предпочтительно местности урбанизированной. Кроме того, пехотные подразделения используют дроны в качестве все более распространенных сенсоров (оптических, тепловизионных и т.д.), но и как барражирующие боеприпасы (дроны-камикадзе), что делает легкую пехоту эффектором с естественно очень низким эмиссионным уровнем (ее труднее обнаружить), а значит, очень трудным противником, если местность предоставляет такие условия.

 

Например, между Донбассом и линией Днепра не так много подходящих участков местности для легкой пехоты и там сложнее подготовить позиции для размещения ее подразделений. В то же время в восточной Польше ландшафт для легкой пехоты превосходный, хотя и разнообразный: урбанизированная местность, сельская, поселковая, лесная, лесостепная и т. д.; там присутствует множество всякого рода частных построек и промышленных строений. Решающим фактором здесь снова является метод использования этого боевого эффектора, которым является пехота — как всегда, в зависимости от местности и оснащения, а также действий и намерений противника, которого необходимо уничтожить.

 

Происходит также революция в стоимости высокоточного оружия, особенно имеющего небольшую тактическую дальность, такого, которое используется рядовым солдатом. Электроника и боеголовки уже не такие дорогие, цена растет в основном за счет стоимости двигателя и увеличения дальности полета ракеты. Это означает, что на тактическом уровне высокоточное оружие и беспилотники будут применяться все чаще, если не сказать массово. Это меняет структуру тактического поля боя. Можно ожидать, что распространение технологии и ее дешевизна расширит непосредственное поле тактического боя до невообразимых сегодня 10-30 километров, ведь именно на такой дистанции пехотинец с управляемой ракетой сможет взаимодействовать с сенсором — будь это замаскированный боец сил специальных операций, который наведет ракету на цель, подсветит ее или предоставит координаты GPS, или с дроном, который будет отправлять информацию солдату. Революция ускорится, когда на поле боя будет массово внедрен искусственный интеллект и алгоритмы, которые будут поддерживать процессы принятия решений солдатами и их командирами.

 

3) Реактивная артиллерия, особенно высокоточная, позволяет уничтожать российскую логистику на большую глубину, изменяя калькуляцию расхода боеприпасов и поддержки наступательных действий россиян.

 

Ствольная и реактивная артиллерия оказалась чрезвычайно важной в этой войне, но дело не только в количестве стволов или направляющих, а в основном в системе сокращенно именуемой ISTAR (т.е. распознавание, наблюдение, указание объектов для удара и рекогносцировка поля боя), известной за океаном как ISR (разведка, распознание, наблюдение), которая позволяет артиллерийским подразделениям точно знать, где и по каким целям они стреляют, в небольших промежутках времени для мгновенного принятия решений благодаря идентификации целей в реальном или близком к реальному времени. Таким образом, решающее значение на поле боя имеет господство в навигационном и разведывательном противостоянии, а также доминирование в петле принятия решений. Сами по себе стволы и ракеты — это только эффекторы, должна присутствовать система ISTAR, обеспечивающая должный уровень боеспособности. Эта способность не будет существовать без доминирования в киберпространстве и космосе. Эти домены, дополненные дронами, обеспечивают наблюдение, идентификацию и коммуникацию. Главной ударной силой сухопутных войск России является артиллерия, а не авиация или бронетанковые войска. Таким образом, выигранный благодаря этому артиллерийский бой создает асимметрию, которая лишает россиян огневого доминирования. Такое положение дел наблюдалось в войне на востоке на рубеже июля и августа, когда украинцы получили «Himars» и другое западное артиллерийское вооружение вместе с системами ISTAR, что вылилось в повышенную способность вести огонь с закрытых позиций на тактическом и оперативном уровне против концентрации российских подразделений, штабов, командных центров, складов боеприпасов и тылового обеспечения. Распознание во всем этом имеет решающее значение, потому как известно, в каком направлении или каким путем продвигается противник, а следовательно, какова ось его движения, являются ли этот маневр имитацией наступления или, может быть, главной ударной силой, являющейся центром тяжести действий противника. Поэтому в контексте контрбатарейного огня, т. е. артиллерийских дуэлей, наиболее важной информацией является определение местоположения артиллерии противника, и именно эта возможность появляется благодаря обладанию системой ISTAR. Конечно, в целом все дело гораздо сложнее, потому что в артиллерийской дуэли принятие первых ударов может окупиться, так как противник раскрывает свою позицию и эмиссионный след (который распознается сенсорами), чтобы в дальнейшем можно было накрыть его контрбатарейным огнем. В этом случае именно полевой командир должен обеспечить критический баланс: необходимость уничтожения вражеских систем уравновешивается потребностью обнаружения противника и понимания, каким образом он действует, и какое именно его действие может привести к контрбатарейному огню. Таким образом, аутсайдер должен думать не только о выживании, но и о нанесении ударов. И тут на помощь приходит технология. Если вы хотите вовлечь россиян в артиллерийскую дуэль, беспилотники и контрбатарейные радары являются ключевыми, поскольку они идентифицируют ракеты и снаряды в воздухе и могут рассчитывать местонахождение огневых точек и позиций противника. Полезны также системы акустического обнаруженияместа выстрела.

 

Это означает, что боевые действия на суше ведутся на все больших и больших расстояниях, часто за пределами прямой видимости (дроны) и горизонта (артиллерия). Зарегистрировано всего два процента поражений от стрелкового оружия (аналогичный результат как и в случае использования оружия ближнего боя в Первой мировой войне, когда впервые появились пулеметы). Артиллерийская дуэль означает бой на большой дистанции и распознание. Расходуется огромное количество боеприпасов, артиллерийские стволы быстро изнашиваются, поэтому необходимо иметь резервы и налаженную систему обслуживания. По-прежнему важно скрывать позиции, маскироваться, камуфлировать технику, выставлять ложные цели. На самом деле при массовом использовании дронов войска все время вынуждены скрывать свое месторасположение.

 

Первоначально на Донбассе россияне добивались господства в артиллерийском бою только за счет количественного фактора, а их накопленного боезапаса должно было хватить на несколько лет стрельбы. Мощности российской промышленности по производству боеприпасов оставались внушительными. В то время как у россиян были проблемы с движущимися целями из-за слабой системы C4ISTAR (command and control, computer, communication, intelligence, surveillance, target acquisition, and reconnaissance), в поражении укреплений и жилых строений они добились отличных результатов. Россияне располагают позиции артиллерийских гаубиц на расстоянии, на треть меньшем от их максимальной дальности, а минометы — в полутора километрах за линией своей пехоты. Штатная бригадная артиллерия выстраивается в восьми километрах от линии фронта, а подразделения дальней артиллерии — в 10–15 км за линией своих войск. Ширина размещения батареи 100–300 метров, расстояние между орудиями до 40 метров. Российская реактивная артиллерия размещается в линии на расстоянии 150-метров между каждой пусковой установкой, используя имитацию мест дислокации, чтобы привлечь артиллерийский огонь с украинской стороны и ответить контрбатарейным огнем. Они используют реактивную артиллерию залпового огня, покрывая огнем определенное пространство, чтобы остановить продвижение украинских подразделений. В то же время ствольная артиллерия используется для поражения конкретных, идентифицированных целей. Следует отметить, что для контрбатарейного огня они используют баллистические ракеты класса «Точка», а также более тяжелые артиллерийские системы. Они могут накрыть цель огнем уже через три-пять минут с момента ее обнаружения дронами.

 

Важным изменением является также то, что артиллерия бьет не только по передовым подразделениям, как раньше, но и по тыловым объектам связи, коммуникации и складам боеприпасов. Украинцы в конце лета 2022 года ударами реактивными системами Himars по тыловым позициям увеличили логистическую неспособность Москвы вести большую войну, остановив российский каток на Донбассе, а затем заложив основу для контрнаступления, при этом россияне после разгрома под Киевом могут совершать наступательный маневр только когда у них есть преимущество в артиллерии. За этим последовало разрушение коммуникационных узлов и железных дорог, имевших ключевое значение для метода ведения войны россиянами, что выявило слабость российской круговой логистики. Это, в свою очередь, привело к сокращению оперативной глубины российских войск, чем и объясняется их медленное продвижение на Донбассе с марта по июль 2022 года. Кроме того, склады боеприпасов на уровне дивизии и бригады очень громоздки, их трудно оборонять и скрывать, и их сложно релоцировать. Итак, Himars сеют хаос. Украинцы нашли слабое место и эксплуатируют его в сторону критического дисбаланса — осуществляют глубокое огневое воздействие по складам боеприпасов и логистике.

 

Кроме того, у россиян есть опасения по поводу смелого маневра, вызванные наличием у украинцев высокоточного оружия на линии соприкосновения войск и все чаще проигранных артиллерийских дуэлей после поставок в Украину западных артиллерийских систем калибра 155-мм. Вдобавок ко всему дает сбой российская система ситуационной осведомленности. В связи с тем, что на поле боя сенсоры имеют ключевое значение, а маневр весьма рискован, особенно в массе, оборона имеет преимущество перед выполнением маневра. Если имеется информация о направлении подхода противника, то можно стрелять «на скорость» по секторам и направлениям подхода, даже не обязательно по конкретной распознанной цели.

 

И тут появляется ключевая проблема – кибернетический домен для военных целей. Речь идет об агрегировании и оценке данных, что выражается во времени принятия решений и их реализации в петле принятия решений. Время имеет решающее значение для контрбатарейного огня, потому что оставление гаубицы на месте после выполнения артиллерийского обстрела в конечном итоге означает ее уничтожение. Кто быстрее перемещается в петле принятия решений, тот выживает. В этом причина бурного развития цифровых приложений для телефонов, используемых в петле принятия решений, успеха коммуникации Starlink в космосе, реализуемой компанией SpaceX, которая позволяет украинцам поддерживать полноценную спутниковую связь и обеспечивает доступ в интернет даже для тактических подразделений самого низкого уровня. Это также успех зарождающегося искусственного интеллекта, который изменит поле боя в ближайшие годы, значительно улучшив качество решений за счет усиления всех элементов петли принятия решений.

 

Вот почему буксируемые артиллерийские орудия менее эффективны, они гораздо более ограничены в своей тактической мобильности так как их развертывание на огневой позиции для подготовки к стрельбе занимает много драгоценных минут. А потом также много времени, чтобы переместить их на новую огневую позицию. Им также требуются специальные буксировочные средства и транспорт для перевозки боеприпасов. Задержки во времени чрезвычайно опасны, а осколки снарядов контрбатарейного огня поражают незащищенные экипажи.

 

Российские системы радиоэлектронной борьбы задерживают украинскую петлю принятия решений, что ослабляет способность уничтожать российскую артиллерию. Кроме того, господство российской артиллерии в период с марта по август 2022 года означало, что украинцы не могли перемещаться или концентрировать массы для осуществления наступательных действий и проведения маневра.

 

В целом россияне, действовавшие в маневре, не были в состоянии выдержать темп атаки из-за слишком длительных задержек в логистике и поддержке артиллерии относительно маневренных операций. К тому же присутствовала высокая дезорганизация, вызванная неэффективным командованием, рядовых солдат не обучали навыкам ведения современного боя, у локальных командиров не было единой ситуационной картины, что вроде бы успешно получалось у российских войск в Сирии по образцу американского военного искусства. В современной войне это должно работать таким образом, чтобы источники системы ISTAR и полевые подразделения передавали в систему ситуационной осведомленности информацию о том, что происходит, координируя огонь различных эффекторов. У россиян таких возможностей нет.

 

В их случае отсутствие адекватной коммуникации, системы управления, связи и подготовки солдат привело к поражению под Киевом. Кроме того, большие потери на войне усугубляли эту проблему, так как они восполнялись еще менее подготовленными кадрами. Кончилось тем, что, не успевая за действиями и их темпом, штатные артиллерийские подразделения батальонно-тактических групп перестали даже шифровать сообщения или начали переговоры по сотовым телефонам, потому что шифрование происходило слишком долго и было непонятно, адекватно ли воспринимали сообщения их адресаты. Это вызывало острую необходимость централизации маневра и огня, загруженность штабов, зачастую весьма удаленных от места боевых действий, плохо понимающих, что происходит на стремительно меняющемся поле боя. Тем самым дополнительно замедлялась петля принятия решений и ослаблялась боеспособность российской армии. Сколько бы у нее ни было стволов, танков и БМП, она не представляла собой боеспособной и слаженной боевой силы, эластично реагирующей на возникающие вызовы на поле боя.

 

Украинцы используют переносные зенитно-ракетные комплексы для уничтожения дронов, пытающихся обнаружить артиллерию, так же для этого используются и передовые зенитные комплексы типа Gepard. У танков нет шансов против артиллерии, минных заграждений, барражирующих боеприпасов и беспилотников, осуществляющих наблюдение за линией фронта на большой глубине. Таким образом танк легко обнаружить, а много танков в одном месте обнаружить еще проще; затем в поле прямой видимости появляются противотанковые ракеты. Прежде чем произойдет боевое столкновение танк на танк, одного из них уже нет.Между тем даже воздушно-десантные подразделения россиян «привязаны» к своему транспорту, и не отходят от них дальше чем на 100 метров. Украинцев, наоборот, сложнее обнаружить, они не боятся передвигаются пешком, и часто перемещаются на гражданских пикапах.

 

У России проблема с качеством подготовки солдат. Уровень комплектации подразделений существенно отличается, как и уровень подготовки, боевой опыт и качество снаряжения. У российских подразделений мало времени на интеграцию и боевое слаживание. Отсутствие корпуса младших офицеров, которые бы постоянно находились в части, очень негативно сказывается на боеспособности подразделений в современной войне, поэтому отсутствует внутренняя сплоченность частей, потому как офицерские кадры подвержены постоянной ротации, поднимаясь по карьерной лестнице и зачастую находясь в зависимости от патримониального политического строя в далеких от Москвы Омске, Челябинске или Саратове. Начало войны для россиян было также дополнительно связано с большими потерями опытных контрактников, особенно в подразделениях ВДВ и спецназа. Те, кто пережил кровавую бойню под Киевом, не были склонны к наступательным действиям и их легко можно было обнаружить на насыщенном сенсорами поле боя. В результате российская армия не проявляла высокой интенсивности наступательных действий на Донбассе. Войска для начала движения со статичных позиций в наступательной операции, даже в малом масштабе, должны быть поддержаны массированным применением артиллерии. К тому же, желательно, должны иметь семикратное численное превосходство над противника. С учетом того, что с марта по июль 2022 года украинская артиллерия без западных систем была явно слабее, россияне имели больше возможностей для концентрации в массе, чем украинцы, которым было сложно собрать в одном месте танковую роту для активной обороны, потому что русская артиллерия быстро их накрывала. В городских боях, преобладающих на Донбассе, поскольку фронт быстрыми темпами двигался от городка к городку, а линии обороны находились в агломерациях, а не в чистом поле, россияне стали использовать мобильные штурмовые группы, как в Чечне и Сирии, состоящие примерно из 20-ти солдат и нескольких танков.Такие сводные группы сражались грамотно, неся потери, но и нанося их другой стороне. Так что россияне умеют воевать, при этом с должным упорством. Чего им, однако, не хватает, так это современного метода ведения операций и соответствующего командования, что лишний раз доказывает, что война — это метод.

 

В украинской армии господствует эгалитарная культура, что возможно также вызвано хаосом первых дней войны, когда местные командиры принимали командование, не оглядываясь на главный штаб в Киеве. Поэтому во взводах и ротах часто происходят сумбурные дискуссии на тему что делать и как подходить к поставленной задаче, что в результате приводит к новаторским решениям, часто технически сложным (дроны, сенсоры, мобильные приложения с использованием искусственного интеллекта), к которым, однако, солдаты подходят с энтузиазмом, используя свой гражданский опыт, чтобы выполнить эти задачи и в конечном итоге победить. На тактическом уровне это работает, поэтому украинцы имеют асимметричное преимущество в мотивации, творчестве и широких компетенциях мобилизованных солдат, которые готовы поделиться своими знаниями и энтузиазмом. Это хорошо для взводов и рот, но уже пагубно на уровне батальона и выше, потому что там уже планируются объединенные операции, имеющие оперативные, а не только тактические цели. Взводу или роте приходится выполнять какие-то взаимосвязанные задачи, чтобы батальон передислоцировался в иное место, и здесь нет места для дискуссий, только приказ, потому что вышестоящим командирам приходится принимать на себя и распределять риск между подразделениями, зачастую неравномерно, что может не понравиться рядовым мобилизованным солдатам, привыкшим к горячим дискуссиям. На этом уровне не может быть дискуссий с солдатами, должны присутствовать единоначалие, четкий порядок отдачи приказов, дисциплина и механизмы контроля за выполнением приказов в подразделениях. С этим по-разному обстояло дело в быстро растущей по ходу войны украинской армии. В этом также разница между оборонительными действиями и наступлением.

 

Гораздо сложнее вести наступательные действия еще и потому, что недостаточно штабов, опытных старших и младших офицеров, а значит, приказы о наступательных мероприятиях при переходе от обороны к атаке не всегда трансформируются в согласованные действия конкретных подразделений в соответствующие временные рамки. Оборона намного проще, как и организация логистической поддержки войск в полевых условиях при обороне. С сентября 2022 года в этом аспекте у украинской армии наблюдаются улучшения, что позволило ей начать серию контрнаступлений. Для наступления должны быть подобраны опытные бойцы, и при этом они должны пройти боевое слаживание в одном подразделении, в обороне же их можно рассредоточить по различным подразделениям. Для наступательных операций нужны три вещи: подготовка пехоты для масштабного наступления, подготовка штабов на уровне батальонов и бригад, чтобы они могли управлять потоками на поле боя (люди, снаряжение, боеприпасы, логистика, их взаимодействие и перемещение в ритме в соответствующие временные окна – как в балете…). Для наступления также нужна спецтехника, транспорт и танки, но они должны быть стандартными и обеспеченными логистической поддержкой, чтобы они не подвели в решающий момент. Маневр на поле боя, заполненном сенсорами, тоже выглядит иначе.

 

На тактическом уровне должно быть обеспечено распознание из космоса и при помощи дронов. Легкие пехотные подразделения выдвигаются только на распознанные направления, желательно там, где нет противника. А его не может быть везде, потому что в XXI веке в сухопутной войне войск как правило мало, а пространства обычно большие. Украинская армия часто использует гражданскую технику, но оснащенную вооружением для борьбы с самолетами и танками, проникая в тыл противника, сея хаос и уничтожая линии коммуникации. Благодаря имеющимся противотанковым системам они могут занимать населенные пункты и, что немаловажно, закрепляться в них, удерживая контратаки российских механизированных частей на расстоянии, особенно получая поддержку собственной артиллерии и имея стабильную коммуникацию. В этом процессе они распознают слабые места противника, прорехи и бреши в системе обороны и проникают в них, либо на эти направления направляются механизированные подразделения, состоящие из танков и БМП, создавая относительно небольшие (чтобы их было труднее обнаружить и накрыть артиллерийским огнем или подвергнуть ударам авиации) тактические боевые группы. При этом они, выполняя конкретную задачу, сталкиваются с уже распознанным противником, действуя небольшим группами, чтобы избежать распознания и уничтожения из-за линии горизонта или в подготовленной заранее засаде, где противник ожидает походную колонну. Этого нужно избежать, поэтому танковый бой и применение танков изменили свой характер. Кроме того, эффективное управление средствами противовоздушной обороны и широкое применение украинцами ПЗРК элиминирует российскую авиацию над их позициями на Донбассе. Российская авиационная поддержка поля боя летает только при свете дня и в сгущающихся сумерках или очень высоко и без точного наведения в атаке, и при этом не имеет возможности уничтожать сухопутные войска в тактическом бою из-за линии горизонта. Противовоздушная оборона выше уровня ПЗРК имеет выборочный характер.

 

Уже можно с уверенностью сказать, что в современной сухопутной войне, в которой вероятно может принять участие польская армия, будут наиболее необходимы: беспилотники, в том числе для радиоэлектронной борьбы; реактивная ракетная артиллерия для уничтожения центров материально-технического обеспечения и складов боеприпасов российской артиллерии; ствольная артиллерия для предотвращения сосредоточения российских подразделений, а также для поддержки и прикрытия собственной концентрации; защищенные системы коммуникации; ПТРК и ПЗРК; бронированное прикрытие маневра в случае артиллерийского огня, чтобы пехота не была прижата к земле без возможности маневра, но не для самого воздействия танковым огнем, разве что прикрытие опосредованным огнем из танковых пушек с закрытых позиций; точечная противовоздушная оборона объектов критической инфраструктуры; широкомасштабная подготовка к наступательным действиям (которые сейчас сложнее чем когда либо ранее) и, наконец, отработка взаимодействия и боевое слаживание подразделений.

 

 

Перевод текста – Руслан Сивопляс

Загрузки
pdf
Уроки войны в Украине для Польши. Часть 3

В феврале текущего года на востоке разразилась война. Россия напала на Украину. Завершился определенный этап в истории нашего региона и мировой истории. В течение многих лет мы говорили и писали в Strategy&Future о необходимости готовиться к новым временам, и целесообразности осуществления реформы польской армии. Эти новые времена наступили.

Активная фаза войны в Украине, которая продолжается уже восемь месяцев, дает нам важные уроки в направлении эволюции поля боя в геополитической среде и военной географии, которые непосредственно затрагивают Польшу. Эти уроки позволяют нам наблюдать многоплановые события, связанные с войной, и реакцию по отношению к ней практически всех стран, в том числе очень различающихся по своему отношению стран Евросоюза и НАТО, формально являющихся нашими союзниками. Мы в Strategy&Future приступили к детальному анализу и исследованию этих уроков в рамках проекта «Уроки войны в Украине». Надеемся, что они помогут показать политическому и военному руководству нашей страны направление дальнейших действий, в частности, в области стратегии и военной реформы. В связи с этим мы запустили сбор средств на zrzutka.pl, рассчитывая на вашу щедрость и понимание важности проблемы.

 

Ниже представлена первая часть наших исследований и первые выводы для наших вооруженных сил в контексте столь желанного их реформирования, выводы, которые уже можно позволить себе сделать после восьми месяцев величайшей войны в Европе с 1945 года. Мы будем еженедельно публиковать очередные разделы наших исследований.

 

1) Россияне планировали осуществить молниеносное вторжение в Украину, захват Киева, устранение политического руководства Украинского государства и установление там ориентированного на Москву режима. Помимо этого, были реализованы удары по ключевым городам и промышленным объектам на Донбассе, а также эффективно выполнены удары с юга по линии Днепра, в направлении на Херсон, Николаев, Кривой Рог с потенциальным выходом на Одессу, с целью обеспечения контроля над ключевыми регионами Украинского государства с точки зрения украинской экономики, экспорта и генерирования ВВП.

 

Решения в ходе войн сводятся к поиску способа ослабления противника и достижения победы над ним, то есть навязывания своей политической воли посредством конкретного такого, а не иного действия. Осуществляется поиск так называемого центра тяжести, дезорганизация которого позволяет добиться поставленных целей. Россияне решили, что таким действием является захват Киева и устранение нынешнего украинского правительства и президента. В случае, когда столица государства расположена не прямо на границе, необходима очень эффективная логистика, чтобы обеспечить рвущиеся вперед передовые подразделения постоянным и надежным снабжением. В этом пункте россияне просчитались. Маневр на Киев оказался слишком амбициозным, потому как украинцы решили сражаться и оказывать сопротивление, которое со временем только усиливалось. Другими словами — стоит сражаться и обороняться, даже против превосходящих сил, когда в войне появляется асимметрия, которую нужно использовать. В этом случае российским тяжелым механизированным подразделениям требовалось значительное материально-техническое обеспечение, которое было слабо организовано, а украинцы умело дестабилизировали линии снабжения и атаковали российские тылы уже на собственной территории. Кроме того, они не отдавали городов и коммуникационных узлов, особенно железнодорожных, что еще больше усложняло для россиян логистическое обеспечение собственных подразделений. Со временем это привело к так называемой кульминационной точке и организационно-логистическому развалу российской армии на подступах к Киеву, когда она «рухнула» под тяжестью собственной логистики и рациональных действий украинской армии, наносящей удары как по передовым подразделениям, так и по эшелонам снабжения российской армии.

 

Российское преимущество (огневая мощь и маневр механизированных войск) украинцы превратили в слабость (легкое обнаружение массы боевых машин, канализирование их движения по предсказуемым направлениям наступления, умелое использование переносного противотанкового оружия, уничтожение тылового обеспечения, радикально нейтрализующее потенциал российских механизированных войск). Кроме того, имело место слабое российское командование, с жесткой служебной иерархией и замедленной петлей принятия решений против децентрализованного управления, рассредоточенного по нижним уровням хорошо реализующей себя в обороне украинской армии, при этом обладающей высоким моральным духом. В обороне это дает много возможностей для инноваций.

 

Появляющаяся в войне асимметрия генерирует возможности даже для численно или материально более слабой стороны; эта асимметрия используется талантливым полководцем в нужное время или при соответствующей возможности. Именно это и сделали украинцы, атакуя российские колонны, приближавшиеся к Киеву по максимально напряженной логистической линии.

 

2) Первоначальный план войны осуществить не удалось. Россияне потерпели поражение под Киевом. Руководство российского государства допустило ряд стратегических ошибок и просчетов в планировании, базирующихся на неадекватных предположениях. Они опирались на недостоверные данные разведки и недооценили волю к сопротивлению украинской власти и общества, не предвидели также ошеломляющую боеспособность украинской армии (которую равным образом недооценивали американские и многие другие эксперты на Западе), при этом переоценили эффективность российских вооруженных сил.

 

Россиянам не хватило эффективной логистики в первоначальном наступлении на Киев, и украинцы нашли способ защитить подходы к своей столице. Россияне собирались провести наступательную операцию столь же масштабную, как американцы в 2003 году в Ираке, в стиле «Шок и трепет», с целью обеспечения паралича украинского государства, но, в тоже время, без разрушения инфраструктуры, стараясь не вызвать нежелательный антагонизм населения, а также без чрезмерного уничтожения украинской техники, которая уже в ближайшее время могла бы быть полезна расширенной и усиленной московской империи для продолжения игры с Западом, НАТО, странами Балтии и Польшей. Сценарий дальнейших требований и ультиматумов с российской стороны относительно Польши, балтийских стран, США и НАТО в случае быстрого подавления воли Украины к сопротивлению, на наш S&F взгляд, был весьма вероятен и соответствовал первоначальному стратегическому замыслу Кремля разыграть «большую геостратегическую партию» о российском влиянии на европейские дела.

 

Для таких стратегических предположений был подготовлен соответствующий метод их реализации. Он оказался неверным вследствие эффективного сопротивления украинской армии, интегральности политического руководства страны, а также эволюции современного поля боя на суше, которая не способствует проведению «тяжелыми» российскими подразделениями наступательных операций на обширной территории Украины. Более того, показательно, что таких крупных и сложных операций россияне не проводили с 1945 года. Такого рода операции требуют соответствующих навыков, а эти навыки исчезают, если их не практиковать.

 

Вследствие указанных факторов наступательная операция провалилась и предположения, выдвинутые россиянами, не оправдались. Низкое качество выполнения поставленных задач и эффективный способ противодействия со стороны украинцев привели к поражению армии, теоретически представлявшей собой более мощную силу, чем она была в реальности, прежде всего с точки зрения материально-технического обеспечения.

 

3) Российское руководство в значительной мере не оценило изменений, вызванных эволюцией поля боя.

 

Неумолимо уходят в прошлое методы проведения наземных военных операций 20-го века — с массированной концентрацией войск для атаки, колоннами танков, глубоким проникновением механизированных масс и неглубоким фронтом интенсивных кинетических действий, и всегда неполным распознаванием, где, при отсутствии ситуационной осведомленности, царит туман войны. Как под Сталинградом, Курском в 1943 году или на Синае в 1973 году, т.е. в случаях, когда у сторон нет ясности, где находится противник и что он делает. Для этого в прошлом необходимо было поддерживать непрерывную линию фронта, чтобы не попасть во внезапное окружение численно превосходящему противнику.

 

Однако, в условиях полной или практически полной ситуационной осведомленности обеих сторон, уже проявляется новый способ ведения боевых действий, заключающийся в ведении более позиционной войны, где «все прячутся», где трудно совершить решающий наступательный маневр, если только у противника нет информации о позициях наступающих войск, как у россиян в Харьковской области в сентябре 2022 года, когда их ситуационная осведомленность полностью отсутствовала. Украинское наступление было бы нереальным, если бы россияне безраздельно господствовали в современном разведывательном противостоянии и имели связанное с этим информационное превосходство, ставшее возможным благодаря широкому использованию сенсоров, в том числе очень дешевых гражданских дронов. Поэтому именно сенсоры являются ключевым фактором для доминирования на поле боя, а не переломная масса как в 20-м веке.

 

При равновесии сторон в ситуационной осведомленности маневрирование танковыми массами на большом расстоянии обойдется обеим сторонам войны очень дорого, а вездесущие сенсоры и высокоточное оружие позволят наносить удары вглубь группировок противника и по их тыловым позициям. Что еще больше затрудняет концентрацию войск для подготовки наступлении. Будет множество артиллерийских и ракетных дуэлей, а также рейдов и диверсионных акций через заведомо проницаемую линию фронта.

 

Безусловно, низкая насыщенность поля боя войсками в дальнейшем сможет служить маневру и прорыву линии фронта, но скорее для быстро передвигающихся моторизованных подразделений, пусть даже на пикапах и внедорожниках, расходующих меньше топлива, транспортирующих пехотные подразделения с противотанковыми ракетами и зенитными средствами поддержки поля боя. Такое решение, например, позволяло украинцам в ходе контрнаступления на севере в сентябре 2022 года не только сеять панику на российских тылах, но и удерживать занятую территорию в случае локальных контратак российских механизированных сил. При хорошей координации со своими танковыми подразделениями и при отсутствии доминирования противника в воздухе, можно также использовать мобильные танковые резервы на локальных участках, на коротких дистанциях, против хорошо распознанного, с использованием дронов в качестве сенсоров, противника. В этом случае операции осуществляются небольшими подразделениями, которые менее требовательны к материально-техническому обеспечению и которые противнику сложнее обнаружить.

 

С другой стороны, по-прежнему действует принцип, что без маневра трудно достигнуть перелома в войне. Одно лишь огневое воздействие без маневра уничтожает и изматывает противника, но остается неясным, кто в итоге выигрывает, а кто проигрывает. Это было явно видно на Донбассе перед сентябрьским украинским наступлением. Напротив, маневр дает четкие оперативные результаты: успех или провал — как под Киевом в марте 2022 года или под Изюмом в сентябре того же года. Выведение из равновесия, вызванное маневром, позволяет проломать оборону, которая в результате каскадообразно рассыпается. Это вызывает нарушение координации и дезинтеграцию оперативной деятельности атакуемого и неспособность эффективно действовать и результативно руководить, в том числе приводит к разрыву цепочки управления, а также конфликтам между командирами и подчиненными, возникающими из-за недоверия, вследствие чего может также наступить потеря единства и целостности подразделений. Именно это постигло войска 1-й гвардейской танковой армии в сентябре 2022 года восточнее Харькова.

 

Огневой мощью также можно ассистировать в маневре, но его нельзя заменить. На самом деле одно поддерживает другое, потому что движение на войне вызывает реакцию противника на театре военных действий и тем самым создает цели для огневого маневра. Вот почему при артиллерийских дуэлях на больших дистанциях в рамках, например, активной обороны, так важно иметь возможности для наступательного маневрирования. Таким образом создаются дополнительные цели для артиллерии, ракет и для ВВС: противник начинает двигаться, перемещаться и таким образом раскрывать свои замаскированные огневые позиции, логистические маршруты и т.д. Театр военных действий «активизируется», цели вскрываются.

 

Кроме того, психологически сам по себе огневой маневр не способен вывести противника из равновесия. Ведь украинцы сегодня и слышать не хотят о мире, хотя их инфраструктура уничтожается, а города подвергаются постоянным ракетным атакам. Обороняющиеся, неся потери, сохраняют боеспособность в войне, которая становится войной на истощение, войной менее «военной» и более экономической и геополитической. Это можно наблюдать сейчас на Донбассе, это было также видно, например, во время ирано-иракской войны, особенно на втором ее этапе. Даже системы управления, ощутившие на себе огневое воздействие, обладают экстраординарной способностью восстанавливать свою функциональность; только маневр эффективно их ослабляет и элиминирует.Можно привести пример нашего главнокомандующего Рыдз-Смиглы (Rydz-Śmigły), который в сентябре 1939 года окончательно оставил Варшаву только под угрозой немецкого маневра со стороны Ченстоховской дороги. Захват территории не позволяет обороняющемуся приспособиться.

 

При отсутствии воздействия физического маневра командиры, подвергшиеся артиллерийскому обстрелу, могут продолжать координацию даже примитивными методами и в дальнейшем организовываться; они могут использовать даже почтовых голубей, доставку сообщений курьерами, передачу информации по мобильным телефонам. Безусловно, огневое воздействие на дистанции имеет значение, так как с его помощью разрушается инфраструктура, демонстрируется эскалационное доминирование и ослабляются оперативные возможности и стратегическая мощь государства, оказывая при этом влияние на восприятие его слабых сторон. Огневой маневр может быть систематически использован для уничтожения организационных структур и сковывания действий противника. Можно согласиться с тем, что россияне уничтожают Украину, но не в той мере, чтобы вывести ее из равновесия, потому что способность человека адаптироваться к воздействию огня на дистанции больше, чем способность огневых ударов для дестабилизации общества. Может быть именно поэтому россияне хотели так быстро взять Киев.

 

4) Украинцы, эффективно используя инструменты войны нового поколения, провели весьма результативную информационную кампанию, завоевав симпатии западных обществ, и тем самым нивелировали российскую дезинформационную активность. Более того, Москва недооценила решимость Вашингтона и некоторых западных стран к оказанию помощи Украине.

 

Необходимо сражаться эффективно и грамотно. Но это еще не все. В 21-м веке все это еще нужно адекватно представить в интернете и сгенерировать так называемый «контент» в основных информационных каналах. Иными словами – предстоит еще выиграть войну за восприятие в информационном пространстве. Сила происходит из восприятия того, что именно мы сообщаем и как коммуницируем в информационной сфере. Это немаловажная констатация. Вывод: надо уметь сражаться самостоятельно, используя новейшие методы ведения войны, привлекательно это упаковывать и визуализировать, создавая впечатление современности, адекватности и справедливости. Что важно подчеркнуть — с одновременной демонстрацией собственной модерности, которая является противопоставлением повседневности, известной во многих сферах деятельности в нашей стране. Украина в этом отношении продемонстрировала высокое мастерство. Благодаря этому она получила моральную поддержку за счет героических сцен и фильмов, демонстрирующих оборону Киева, а затем последовала и материальная помощь из США и Европы. При чем эта военная и материальная помощь Украине поступала именно через территорию Польши, без которой это было бы невозможно. Помогают только сражающемуся, при этом сражающемуся эффективно и тому, кто соответствующим образом презентует все это в интернете.

 

 

 

Перевод текста — Руслан Сивопляс

Загрузки
pdf
Уроки войны в Украине для Польши. Часть 1

Почти ровно шестьдесят лет назад, в октябре 1962 года, разразился кубинский кризис. Выступая в четверг, 6 октября 2022 года, на встрече с донорами, поддерживающими кампанию Демократической партии в процессе довыборов в Конгресс, президент Байден (Biden) заявил, что „впервые после кубинского кризиса мы столкнулись с ситуацией, которая напрямую угрожает применением ядерного оружия, если траектория событий останется неизменной”. Стоит отметить, что Байден имел в виду ситуации, когда ядерное оружие могло быть применено не в ходе непреднамеренной эскалации (т.е. как, например, в ситуации которая имела место в ходе учений НАТО Able Archer 83), а в момент, когда до этого может дойти в результате структурных факторов.

(Фото: twitter.com/DefenceU/)

Байден заявил, что он „очень хорошо знает Владимира Путина”, добавив, что президент Российской Федерации „не блефует, когда говорит о возможном применении тактического ядерного, химического или биологического оружия”, особенно перед лицом слабости, продемонстрированной российскими вооруженными силами на поле боя. Это, в свою очередь, означает, что США „стоят перед трудными решениями относительно конфликта в Украине” — и хотя США „продолжат поддерживать Киев”, они „должны рассмотреть пути выхода” из конфликта для России. Какой способ может выбрать Путин, какой «съезд с дороги» („offramp”) ведущей к дальнейшей эскалации конфликта, или для прекращения конфликта так, чтобы „не только не потерять лицо, но также и не потерять власть в России”? Стоит отметить, что — по крайней мере, исходя из публичных заявлений — Байдена в меньшей мере беспокоит стратегическое положение России, а в большей — индивидуальные расчеты Владимира Путина относительно сохранения им своей политической позиции. Это важное замечание, поскольку, по мнению автора, сложно найти стратегическое оправдание применению Россией ядерного оружия на современном этапе конфликта. Не похоже, чтобы это могло помочь России добиться какого-либо политического успеха в ходе войны в Украине; в некоторых крайних случаях можно представить себе, что Россия «выиграет войну» в результате применения ядерного оружия, но очень сложно набросать сценарий, при котором Кремль благодаря этому выигрывает мир.

Угрозы асимметричной эскалации с применением ядерного оружия сопровождают российскую политику не только с начала войны в Украине, и даже не с момента ее агрессии против этой страны в 2014 году, но более или менее формально формулируются со времени образования России как наследника СССР. В некотором смысле они отражают осознание Кремлем своей слабости в сегменте конвенциональных вооружений по отношению к НАТО. Как таковые, они являются каноническим примером поведения государства, столкнувшегося с потенциальным противником, имеющим преимущество в конвенциональных возможностях. Стоит помнить, что концепция, характеризующаяся подобной механикой, использовалась также и в НАТО, который применял доктрину гибкого реагирования (flexible response). Как утверждают Кофман (Kofman) и Финк (Fink), акцент, который Российская Федерация делает на роли ядерного оружия в управлении эскалацией, уменьшался с ростом конвенционального потенциала, но, при этом, оставался неотъемлемым элементом такого управления.

 

Так что, как утверждают Финк и Кофман, хотя порог применения NSNW (ang. non-strategic nuclear weapons,нестратегическое ядерное оружие) был перенесен на более высокие ступени эскалационной лестницы, связанной с попыткой завершения конфликта в региональном масштабе, этот фактор по-прежнему присутствует в российском мышлении — и что не менее важно, в российской стратегической коммуникации с Западом. Совершенно очевидно, что если бы Россия решила применить ядерное оружие в Украине, то она применила бы в первую очередь нестратегическое ядерное оружие. Для упрощения предположим, что для первого применения в ходе войны в Украине Россия не будет использовать ресурсы (боеголовки и средства доставки), включенные в последний действующий договор об ограничении вооружений (New START). Таким образом не были бы использованы наземные, морские и военно-воздушные ресурсы, которые в совокупности составляют российскую стратегическую ядерную триаду. Однако помимо стратегической ядерной триады Россия располагает ресурсами, которые на практике образуют «нестратегическую ядерную триаду», состоящую из арсеналов наземного и морского базирования, а также авиационного компонента.

 

Практически перед началом войны — 19 февраля — россияне провели испытания гиперзвуковых ракет; через три дня после ее начала Владимир Путин объявил, что ядерные силы Российской Федерации приведены в повышенную боеготовность. В последующие месяцы ряд бывших и действующих представителей российской администрации (в том числе Дмитрий Медведев, Сергей Лавров, Рамзан Кадыров, посол России в Великобритании Андрей Келин) публично высказывали мнение о том, что Кремль может применить ядерное оружие. И хотя эти заявления вызвали озабоченность на Западе — и широко обсуждались — они не изменили курса политики США и не стали катализатором таких выступлений, как недавняя пресс-конференция Джо Байдена. Последние недели оживили дискуссию о возможности эскалации конфликта в Украине до уровня применения ядерного оружия. Причиной этого стали, как представляется, референдумы, проведенные Россией, и последующая аннексия части территории Украины, эффективные контрнаступательные действия украинских войск, а также все более явное отсутствие реалистичной теории победы российских войск, и корреспондирующие этому фактору действия Москва, такие как объявленная 21 сентября мобилизация, которая некоторыми экспертами воспринимается как нарушение своеобразного общественного договора с российским обществом („вы не вмешиваетесь в наши дела (т.е. не участвуете в политической жизни), мы не вмешиваемся в ваши (государственное вмешательство в общественную жизнь граждан”).

 

Логика поведения россиян кажется простой: после состоявшихся в сентябре этого года референдумов о присоединении четырех областей Украины, сначала Владимир Путин, а затем Дмитрий Медведев озвучили возможность применения Российской Федерацией ядерного оружия в целях защиты своей территории. Следует также отметить, что в своем выступлении 21 сентября Путин заявил, что „при угрозе территориальной целостности нашей страны, для защиты России и нашего народа мы, безусловно, используем все имеющиеся в нашем распоряжении средства. Это не блеф. Граждане России могут быть уверены: территориальная целостность нашей Родины, наша независимость и свобода будут обеспечены, подчеркну это ещё раз, всеми имеющимися у нас средствами. А те, кто пытается шантажировать нас ядерным оружием, должны знать, что роза ветров может развернуться и в их сторону”. 30 сентября Владимир Путин подписал указ, закрепивший формальное аннексирование указанных территорий.

 

Это яркий пример стратегии fait accompli (свершившийся факт) – который на самом деле не свершился, поскольку следует помнить, что Россия присоединила к своей территории области, которые она не контролирует, или которые она захватила в течение последних месяцев в ходе агрессивной войны — и пытается зафиксировать эти достижения при помощи ядерных угроз. Угрозы применения ядерного оружия должны были бы заставить Украину прекратить наступательные действия и открыть России путь для переговоров. Трактуя земли, аннексированные в результате незаконных референдумов (включая территории, неподконтрольные российским силам), как свои, Россия пытается продемонстрировать правдоподобность вероятности применения ядерного оружия в их защите, посредством создания доктринального обоснования. Аннексия Россией части территории Украины означает, что возможное применение ядерного оружия будет иметь место не в ходе агрессивной войны, а в целях защиты собственной территории, что предположительно делает его более приемлемым.

Часто повторяющееся мнение указывает на то, что россияне могли бы быть готовы применить ядерное оружие при ведении боевых действий на их территории, поскольку такая ситуация соответствовала бы дефиниции «экзистенциальной угрозы» российскому государству; повторяемые российским политическим руководством после оккупации Крыма угрозы (Лавров в 2014 г., Путин в 2015 г.), как представляется, еще больше подтверждают вероятность этой политики. В статье 4 декларативной доктрины России о ядерном оружии («Основы государственной политики Российской Федерации в области ядерного сдерживания»), опубликованной в июне 2020 года, говорится, что „Государственная политика в области ядерного сдерживания… гарантирует защиту суверенитета и территориальной целостности государства, сдерживание потенциального противника от агрессии против Российской Федерации и (или) ее союзников, а в случае возникновения военного конфликта — недопущение эскалации военных действий и их прекращение на приемлемых для Российской Федерации и (или) ее союзников условиях”. В свою очередь, пункт г) статьи 19 упомянутого документа указывает „агрессию против Российской Федерации с применением обычного оружия, когда под угрозу поставлено само существование государства” в качестве одного из потенциальных условий, определяющих возможность применения Россией ядерного оружия.

 

Зачем России применять ядерное оружие в Украине и каким образом?

Ответ на вопрос, с какой целью Россия могла бы использовать ядерное оружие в ходе войны в Украине, имеет решающее значение, так как он может определить способ его применения. Помимо использования ядерного оружия для получения преимущества на поле боя (что может быть проблематично, учитывая характеристику конфликта, в котором украинские силы рассредоточены и поэтому не представляются идеальной целью для ядерной атаки), россияне могли бы использовать его для достижения двух целей:

 

а) достижение эффекта сдерживания для стран, поддерживающих военные действия Украины (прежде всего стран НАТО, в частности США, Польши и Великобритании);

б) достижение эффекта принуждения Киева к согласию на прекращение конфликта на приемлемых для Москвы условиях.

 

Разница между сдерживанием союзников Киева, приводящим к ограничению или полному отказу Запада от поддержки дальнейших украинских военных усилий, и, возможно, попытками убедить украинцев вступить в мирные переговоры, и прямым принуждением Киева к согласию на переговоры со стороны россиян, является принципиальной. Это также влияет на то, как россияне могли бы использовать ядерное оружие.

 

Различие между угрозами сдерживания (deterrent threats) и угрозами принуждения (compellent threats) было представлено Шеллингом (Schelling) в его книге «Оружие и влияние», изданной в 1966 году. Сдерживание, утверждает Шеллинг, обычно является пассивным и направлено на то, чтобы противник не предпринимал каких-либо действий; принуждение носит наступательный характер, и его цель — собственно принуждение — к каким-то активным действиям со стороны противника. Было бы банальностью утверждать, что факт обладания Россия ядерным оружием, и угрозы его применения, регулярно повторявшиеся с начала войны, почти наверняка были фактором, который сдерживал готовность Соединенных Штатов, и даже Польши, к более активному участию в конфликте. Таким образом, Россия успешно сдерживает США и страны НАТО от интервенции, в том числе, если не в первую очередь, благодаря обладанию ядерным оружием. Следует также помнить, что изначально американцы не были готовы предоставлять Киеву передовые системы вооружения, и это отношение поэтапно менялось по мере того, как украинцы продолжали добиваться очередных успехов на поле боя; некоторые читатели, возможно, еще помнят достаточно абстрактные дискуссии об «оборонительном» и «наступательном» видах вооружения. Однако до сегодняшнего дня Вашингтон все еще не предоставляет Украине виды вооружений, которые могли бы позволить ВСУ атаковать цели на территории Российской Федерации (такие, например, как ATACMS). Украинцы прекрасно осведомлены об опасениях американцев; согласно информации, недавно обнародованной CNN, Киев намерен был предложить в обмен на поставку более совершенных систем вооружения предоставление Вашингтону права наложения вето на любую цель, по которой украинцы захотят нанести удар.

 

Важный вопрос заключается в том, могут ли россияне в своих калькуляциях исходить из того, что их угрозы позволят им эффективно сдерживать Запад (в первую очередь США, но также и Польшу, как две ключевые страны для поддержания украинских военных усилий) и лишенная поддержки Украина будет готова начать мирные переговоры с Кремлем. Если Москва будет исходить из такого предположения, то она может рассчитывать на то, что одна лишь демонстрация решимости, в виде готовности применить ядерное оружие, или очень ограниченное его применение, заставит Вашингтон счесть целесообразным ограничить поддержку Украины и/или оказать давление на Киев в целях создания благоприятного отношения к мирным переговорам.

 

Похоже, что коммуникация исходящая из Москвы, типа утечки информации относительно перемещений «ядерного поезда», касается как раз этого типа стратегической сигнализации. Хотя большинство комментаторов видят в этом лишь демонстрацию способностей, что скорее свидетельствует о «размахивании шашкой». Однако стоит отметить, что это действие имеет еще один потенциальный эффект: перемещение боеголовок и возможная их установка на средства доставки может привести к тому, что цепочка управления и принятия решений об их потенциальном применении может стать более децентрализованной. А даже если этого не произойдет, то опасность случайного их использования — и, следовательно, случайной эскалации — заметно возрастает. Если предположить, что упомянутые сообщения верны, это действие может также сигнализировать о готовности России принять риск случайной эскалации. Как отмечает Дима Адамский (Dima Adamsky), в случае с ядерным оружием мы имеем дело с обратным проявлением традиционного для российской стратегической культуры феномена, заключающегося в «опережении» стратегической мыслью тех возможностей, которыми в настоящее время обладает Россия. Вместо этого возможности, разработанные Российской Федерацией для нестратегических ядерных вооружений, предшествуют доктринам их применения. Следовательно, „российская стратегическая непоследовательность может сыграть дестабилизирующую роль, поскольку увеличивает вероятность непреднамеренной или случайной войны. Доступность нестратегического ядерного оружия на ранней стадии конфликта, неясные процедуры делегирования права его использования, применение средств доставки двойного назначения и необязательные доктрины делают потенциальные ошибки в восприятии намерений и недоразумения особенно опасными”. Стоит также привести недавние слова Алексея Арбатова, который заявил, что отличие нынешней войны от кубинского кризиса в том, что первый длился несколько дней, а война в Украине длится уже семь месяцев. Таким образом, риск „непредвиденных событий, ведущих к эскалации” увеличивается с каждым днем, становясь „очень высоким”. Другими словами, Арбатов указал на риск непреднамеренной эскалации.

 

Если целью российских угроз является сдерживание Запада, то можно представить, что, преследуя эту цель, они решатся на поэтапную эскалацию, начиная с сигнализаций, подобных недавно обсуждавшемуся прохождению «ядерного поезда», далее — передислокация нестратегических ядерных боеприпасов из центральных хранилищ и установка их на развернутые средства доставки. Следующим шагом, вероятно, будет демонстрационное применение ядерного оружия, такое как ядерные испытания, удары в нейтральных водах или по ненаселенным районам Украины (или на территориях, незаконно аннексированных Москвой), и, наконец, по группировкам украинских войск.

 

Действуя таким образом, россияне реализовывали бы постулаты доктрины «эскалации в целях де-эскалации» (escalate to de-escalate), надеясь, что удастся эффективно сдерживать союзников Украины еще до фактического применения ядерного оружия. Такого рода шаги России связаны как с риском непреднамеренной эскалации, так и с непременно последующей всеобщей озлобленностью, которая обрушится на Россию в результате фактического применения ядерного оружия и превратит ее в изгоя. Механизм, эксплуатируемый доктриной ядерной де-эскалации, то есть угроза асимметричной эскалации до уровня применения ядерного оружия в ходе конвенционального конфликта, направлен на манипулирование риском неконтролируемой эскалации, прежде всего в отношении Соединенных Штатов. Следует, однако, отметить, что в случае с Украиной, страной, не являющейся членом НАТО и не охваченной гарантиями США, достижение таким путем намеченного эффекта (прекращение конфликта на условиях, удовлетворяющих Москву) далеко не факт. Американцы могут например подумать — особенно с учетом продолжающегося активного сопротивления Украины, — что прекращение помощи Киеву или принуждение его к согласию на мирные переговоры нанесет серьезный ущерб доверию к США со стороны союзников. Угрозы — если они были бы направлены относительно США, могли бы быть эффективными только в том случае, если Соединенные Штаты решили бы немедленно прекратить помощь Киеву в ведении войны, но и в этом случае стоит помнить, что в ходе контрнаступлений в Херсонской и Харьковской областях ВСУ удалось захватить значительное количество военной техники, в том числе сотни танков и большое количество боеприпасов, оставленных отступающими российскими подразделениями. Таким образом, даже потеря или существенное ограничение поддержки Запада может не означать, что Украина немедленно лишается возможности продолжать контрнаступательные операции.

Загрузки
pdf
Апокалипсис (не) сегодня, или российские ядерные угрозы в Украине. Часть 1

Визит Нэнси Пелоси (Nancy Pelosi) на Тайвань открывает новую эру конфронтации между США и Китаем, а вместе с ней и начало уже открытого конфликта за Евразию, уникальное место, где происходит мировая история и ведутся мировые войны. Он начинает эру войны, некоторым образом отличающуюся от предыдущих мировых войн, потому что она подвержена эскалации. Каждая из последующих системных войн безусловно отличалась от предыдущей, и в этом случае нет ничего экстраординарного. На этот раз, в эскалационном столкновении каждая сторона попытается силовым образом продвигать свои интересы в различных доменах современных зависимостей в плотно глобализированном мире, который будет насильственно расчленен на наших глазах.

(Фото: Wikimedia Commons)

Визит Пелоси ускоряет процесс резкой и насильственной деконструкции мировой глобальной системы, то есть разрыва по геополитическим причинам всех существующих финансовых, инвестиционных, торговых, сырьевых, технологических, человеческих и т. д. взаимосвязей, которые были признаком мирного периода глобализации и следствием Pax Americana последних 30 лет. Выяснилось, что великие державы не могут договориться о принципах, на которых устроен современный мир и на которых они сотрудничают друг с другом. Равно как Китай и США, так и Россия считаeт, что старая модель глобального сотрудничества больше не служит их интересам, что они заслуживают большего, поэтому требуют согласования интересов других стран и держав со «своими» требованиями, что не устраивает других. Только старая Европа хотела бы, чтобы все было по-старому, наивно предполагая, что все можно вернуть назад, как было прежде. Совершенно не готовая к возвращению геополитики, она находится на пути к тому, чтобы стать предметом игры трех вышеназванных держав, местом борьбы, а также пространством, где будут идти кинетические войны, а не главным актором глобальной войны, имеющим амбиции и обладающим стратегической инициативой.

Надвигается период конфликтов. Война во многих доменах будет перманентно присутствовать в повестке дня: торговля, технологии, финансы, сырье, продовольствие, валютный рынок, данные и интернет, кибератаки, точечный террор, атаки на инфраструктуру, операции спецслужб, налеты беспилотников, похищения и убийства людей, противостояние в информационной сфере, борьба за океаны и земли, за контроль над коммуникационными узлами, где концентрируются стратегические потоки, и даже над космическим пространством. Наконец, горячие прокси-войны, перевороты, революции и крах правительств, и вполне вероятное прямое столкновение Китая и США в западной части Тихого океана, или война некоторых стран НАТО с Россией в нашем регионе.

Центром тяжести конфликта будет манипулирование стратегическими потоками и, таким образом, влияние на стабильность и общественный договор противника: запрет на продажу необходимых в современной экономике микропроцессоров в Китай и, в ответ на это, запрет на экспорт на Тайвань песка, необходимого для производства современных комплектующих и функционирования строительной индустрии; запрет на осуществление капиталовложений в Китай и, в ответ на это, экспроприация крупных американских производственных компаний в Китае и т. д.

 

Кроме того, всевозможные санкции, блокады, эмбарго на торговлю и сырье, ложные аварии систем передачи энергии, повреждение инфраструктуры, различного рода демонстрации военной силы, призванные подорвать функционирование экономики противника. Хорошим примером может послужить фактическая морская и воздушная блокада Тайваня в ходе китайских военно-воздушных и морских учений или одностороннее объявление Россией запрета на полеты над Литвой или Польшей, который придется преодолевать в один прекрасный день, чтобы доказать, что россияне не могут диктовать нам, что может лететь или приезжать в Польшу.

В этом глобальном противостоянии кинетическая война между США и Китаем в западной части Тихого океана, к сожалению, становится весьма вероятной, и даже кажется, что она должна разразиться даже раньше, чем предполагалось, учитывая непримиримые структурные различия интересов этих двух держав. Ибо уже возник критический дисбаланс в мировой системе, чтобы можно было в обозримое время исправить его, не прибегая к насилию или применению военной силы, а такая эскалация естественным образом ведет к войне. Ситуация вокруг Тайваня, в связи с визитом Пелоси, а ранее ультиматум России в отношении Украины — яркое тому подтверждение.

К счастью, наличие термоядерного оружия снижает готовность каждой стороны бездумно вступать в неконтролируемый конфликт. Оно вынуждает эскалировать напряженность, добиваясь при этом чего-либо путем применения насилия или угрозы его применения, не развязывая термоядерную войну. Это делает грядущую мировую войну эскалационной, и это отличает ее от предыдущих мировых войн.

 

В ходе системных войн, таких, например, как наполеоновские войны, Первая или Вторая мировая война, в момент, когда они вступали в горячую фазу, нападающая сторона сразу высылала корпуса, флот, пехотные, артиллерийские и танковые дивизии, авиацию, то есть все самое лучшее для разгрома противника, завоевания столицы, чтобы маневром парализовать центры принятия решений и политическую систему. Ибо тогда не было оружия, применение которого в один момент могло уничтожить целые города, государства и народы.

 

Такие виды оружия, как термоядерное оружие и его применение на стратегическом уровне (что касается тактического применения ядерного оружия, то об этом можно дискутировать, кто знает, может быть, оно скоро будет применено, и мы к этому привыкнем, как привыкли к войне в Украине во всех проявлениях ее жестокости) нейтрализует политическую цель войны, состоящую в политическом подчинении воли проигравшего. То есть оно бесполезно для реализации политической задачи, которой в итоге является установление выгодных для нападающего принципов взаимодействия. Таким образом, разрушается стратегия агрессора предполагающая обеспечение благоприятной структуры интересов в будущем с помощью войны. Это и есть настоящая причина войн, а не эмоции и ценности, и уж точно не негативные черты характера лидеров.

Прежде всего, стратегическое термоядерное оружие мобилизует между великими державами потенциал автоматического ответного удара на стратегическом уровне, уверенно занимая последнюю ступеньку эскалационной лестницы. Такого не было в предыдущих мировых войнах. Не нужно было думать о выверенных действиях и возможных ответных реакциях противника на многоуровневой эскалационной лестнице, так как нападающему хотелось сразу занять доминирующую позицию в ходе применения военной силы и в последствие обеспечивать на оперативном уровне ее эффективность на реальном поле боя. Таким планом был немецкий Блицкриг, чья первоначальная феноменальная оперативная эффективность со временем ослабла, поэтому Гитлер в конце войны искал различные варианты создания Чудо-оружия (Wunderwaffe).

Я не утверждаю ни в коем случае, что ядерное оружие не будет применяться в грядущей войне. Есть много сигналов (особенно в российской военно-стратегической литературе) о том, что существует некоторая вероятность его применения. Но и тогда воюющие стороны всегда будут помнить, что на стратегическом уровне они могут взаимно уничтожить друг друга, что затрудняет процесс принятия решений и делает упор на управление эскалационной лестницей/решеткой. Это уже видно по действиям Вашингтона относительно Украины и определенной сдержанности американцев в предоставлении Киеву военной техники, которую Украина могла бы использовать для атаки целей на территории России, поднимаясь таким образом на более высокую ступеньку эскалационной лестницы.

В связи с этим, развитие технологий и наличие термоядерного оружия приводит к тому, что война должна быть эскалационной. Нельзя сразу достигнуть (или угрожать этим) наивысшей ступени эскалационной лестницы, каковой ранее была бронетанковая дивизия или даже стратегический бомбардировщик B-29 Superfortress с первыми образцами атомной бомбы в 1945 году, чтобы быстро принудить противника к нужному для агрессора поведению.

В то же время, сегодня переплетение различного рода взаимосвязей между государствами имеют гораздо больший уровень сложности, чем во времена мировых войн прошлого: международная торговля, разделение труда в мире, глобальные цепочки поставок, межрегиональные сырьевые потоки имеют значительно более масштабный и диверсифицированный характер. Таким образом, в бесконечной игре о субъектности существует множество различного рода рычагов давления и имеется большое количество объектов, относительно которых может быть применена сила. Разрушения перевалочных терминалов, атаки на газовые терминалы в США, уничтожение перевалочных портов в Европе, взрывы на нефтеперерабатывающих заводах в России, диверсии на терминале в Свиноуйсьце (Świnoujście), похищения и ликвидации государственных и политических деятелей, и многие другие дестабилизирующие или даже террористические действия против городов и общества, которые могут повлиять на внутреннюю обстановку подвергшейся нападению страны. Такими рычагами давления могут также быть подавление систем наблюдения в космосе и зарождающаяся конкуренция в космосе, а также селективные артиллерийские или ракетные обстрелы, акты саботажа или действия направленные на блокаду поставок сырья и продовольствия.

 

Таким образом, будет возрастать необходимость обеспечения устойчивости государства перед манипулированием его стратегическими потоками, что является альтернативой бесполезным дискуссиям из XX века о количестве солдат. Реальный потенциал армии в современной войне и готовность к применению военной силы, зачастую дистанционно, а также устойчивость государства будут важнее пустых данных о численности солдат и военной техники, презентуемых гражданам в сравнительных табличках. Способность эффективно манипулировать стратегическими потоками, сопротивляемость государства такому манипулированию со стороны противника, а также современные вооруженные силы станут основой политической мощи государства в новую эпоху, эпоху эскалационной войны за Евразию.

Война, которая уже началась, является эскалационной войной.  Поэтому она отличается от предыдущих мировых войн, меняя глобальную геополитическую систему. Так же как и в прошлую мировую войну, появятся новые конструкторские методы и технологии. Все инновационные процессы ускоряются во времена войн. Это темная воинственная и состязательная природа человека. Во время Второй мировой войны появились первые немецкие маневренные и баллистические ракеты, под конец этой войны были созданы первые немецкие примитивные управляемые ракеты, реактивный двигатель и настоящее чудо тогдашней техники, которым являлся американский стратегический бомбардировщик В29, летавший невероятно высоко и далеко, а также первый компьютер союзников, который потребовался для взлома немецкой Энигмы. Сейчас, во время новой мировой войны однозначно будут развиваться автоматика и робототехника. Лично я ставлю на то, что искусственный интеллект, разработанный для войны и противостояния между людьми, изменит нашу повседневную жизнь до неузнаваемости еще до того, как война закончится.

При всем этом наша дорогая Европа все еще отказывается понять, что война уже идет. Визит Пелоси на Тайвань, шумиха, которую он вызвал, и предстоящие выборы в Конгресс заставят США сосредоточиться на Тихоокеанском регионе. Поэтому я считаю визит Пелоси на Тайвань ошибкой, очень невыгодной для Польши, потому что он ускоряет для американцев перспективу войны на два фронта в Евразии, которой всегда нужно избегать. Также этот визит подталкивает Китай к оказанию помощи России на западном, европейском фронте, даже если эта помощь скрывается или будет какое-то время скрываться, как было скрыто от мирового общественного мнения решение Рузвельта помочь англичанам, принятое после падения Парижа в 1940 году, что произошло задолго до открытого вступления США в войну.

 

Это означает, что мы останемся здесь с Россией практически один на один. Поправка — с европейцами, не имеющими ни значительных военных возможностей ни чрезмерной решимости противостоять России, за исключением Финляндии, Швеции и Великобритании. Поскольку война за Евразию будет эскалационной, конфликт с нами не обязательно должен выглядеть таким же, как с Украиной. Это может быть террор, разрушение инфраструктуры, похищения и ликвидация людей, дестабилизация и маломасштабное воздействие. Однако может быть и полноценная конвенциональная война, как в Украине, в зависимости от возможностей россиян и геополитической необходимости в данном соотношении сил и времени, в значительной степени зависящих также от наших собственных возможностей, стойкости и уровня подготовки. Россияне будут калибровать под это свою стратегию.

Важно отдавать себе отчет в том, что Россия хочет получить влияние в Европе. Она видит способ сделать это, вытеснив американцев из Европы и ослабив сплоченность Европы как части трансатлантического мира. Эта дорога ведет через деконструкцию субъектности польского государства и через разрушение архитектуры безопасности НАТО.

В связи с этом все то, что происходит в Тихом океане, имеет первостепенное значение для Европы и Польши. Так давайте же готовиться к войне, пусть даже эскалационной, что звучит вроде бы не так устрашающе. Мы должны эффективно двигаться в ней по эскалационной лестнице, хотя, может быть, лучше сказать по эскалационной решетке, потому что изменение темпа и интенсивности столкновения не обязательно должно быть линейным в сегодняшнем весьма сложном и взаимосвязанном мире.

 

Глобальная система стала неустойчивой, баланс сил был нарушен. Новый баланс наступит после войны, которая сегодня кажется неизбежной. Ненамного может утешить лишь то, что это похоже будет эскалационная война. В случае с Польшей, находящейся на стыке Мирового океана и Континента, это может быть что угодно: от терактов до манипуляций с поставками к нам сырья и продовольствия (что может закончиться нормированием того и другого, а также разрушением нашей экономики и конкурентоспособности), похищения людей, уничтожения инфраструктуры и даже до конвенциональной войны — как в Украине, в том числе с применением тактического ядерного оружия.

 

Мир стал более сложным, но не менее смертоносным.

 

Давайте подготовимся к тому, что надвигается.

 

 

 

 

Перевод – Руслан Сивопляс

Загрузки
pdf
Надвигающаяся эскалационная мировая война

Сто лет назад война не привела к созданию федерации, несмотря на киевскую экспедицию, усилия украинцев, поддержанные Польшей, и сокрушительные победы польских войск под Варшавой и на реке Неман. Так же и теперь, без полного разгрома российских войск и возврата в результате войны захваченных территорий, Россия не будет устранена, и у Украины не будет возможности для спокойной жизни. Да и у нас не будет, ибо в конечном итоге снова появится игра в пользу континентальной консолидации Франции и Германия. Если бы началась война с Китаем, ее результат для американцев также являлся бы непредсказуемым.

(Фото: flickr.com)

Без полной победы и ослабления России (или ее развала) результатом перемирия будет лишь «передышка», временный отдых, который имперская Россия, как и в предыдущем случае — в советской версии, будет использовать для подготовки дальнейшего переустройства, реформ или восстановления армии. И это может быть только первая кампания большой войны за Евразию. Нынешняя война за Евразию будет иметь множество различных фаз, и в связи с этим нельзя давать России такой шанс.

 

Россияне сделают все возможное, чтобы нейтрализовать идею сотрудничества народов Балтийско-Черноморского помоста: в ход пойдут сотрудничество с Германией и Францией, информационная политика, подогрев сентиментов на континенте по отношению к России, икра, вареники, поэзия и балет. В то же время, усилия России будут направлены на нанесение максимального ущерба Украине, истребление «братского» народа, депортации, разрушение культурного мира и материальной инфраструктуры.

Что стоит подчеркнуть — эта война также решит судьбу Беларуси, которая пойдет по пути, определенному исходом войны, и в этом смысле она является опорным государством, которое может повернуться в противоположную сторону. Победа России зацементирует власть в Минске. Победа Украины, при поддержке ее союзников, может развернуть Беларусь в сторону Европы, что радикально изменит ситуацию с безопасностью польского государства, равно как и присоединение Швеции и Финляндии к Североатлантическому Альянсу изменит стратегическое положение стран Балтии и устранит проблему Сувальского коридора. Это означает, что польская элита должна сделать все возможное, чтобы эти две страны вступили в НАТО и были тесно связаны с мощью Соединенных Штатов.

Что стоит подчеркнуть — эта война также решит судьбу Беларуси, которая пойдет по пути, определенному исходом войны, и в этом смысле она является опорным государством, которое может повернуться в противоположную сторону. Победа России зацементирует власть в Минске. Победа Украины, при поддержке ее союзников, может развернуть Беларусь в сторону Европы, что радикально изменит ситуацию с безопасностью польского государства, равно как и присоединение Швеции и Финляндии к Североатлантическому Альянсу изменит стратегическое положение стран Балтии и устранит проблему Сувальского коридора. Это означает, что польская элита должна сделать все возможное, чтобы эти две страны вступили в НАТО и были тесно связаны с мощью Соединенных Штатов.

Ягеллонская политика на самом деле дополняет политику Пястов, а не составляет ей несовместимую альтернативу. Нет одного без другого — и наоборот. В этой констатации заключено проклятие положения польского государства, традиционно обладающего слишком слабым популяционным и экономическим потенциалом, чтобы выжить с собственной «субъектностью» рядом с Россией и Германией, когда оба эти образования сильны и хорошо управляются. Экономическая консолидация, развитие, строительство инфраструктуры и забота о формировании внутренней и внешней структуры стратегических потоков таким образом, чтобы они служили Польше через «пястовское» подсоединение к ориентированному на Атлантику экономическому пространству, должны быть дополнены политикой Ягеллонов, состоящей в формировании дружественного польскому государству пространства на Востоке, от которого не будет исходить угроз для «пястовской» консолидации. Это пространство должно быть оптимально геополитически сконструировано, сотрудничая с нами, например, в формировании стратегических потоков. При таких условиях это пространство может даже увеличить потенциал Польши.

Ягеллонская политика казалась имперской, поскольку на подсознательном уровне относилась к землям и территориям, ранее колонизированным польской короной, где поляки доминировали с точки зрения собственности и капитала. Поэтому эта политика ассоциировалась с имперским господством и, вопреки нашим сладким фантазиям, с зачастую ненадлежащим обращением с украинским или белорусским населением.

 

Подобное восприятие и проецирование такого видения на текущее время, например, путем критики постулатов Ягеллонской политики, являются результатом непонимания детерминант стратегии в XXI веке.

 

В прошлом главным источником власти, а следовательно влияния и связей, на которых основывается политика, были земля и капитал, формировавшийся на основании собственности на землю и процесса ее обработки.Происходила борьба за власть над территориями, которые приносят ресурсы, результаты производства, налоги, капитал и рекрутов. Чем больше рекрутов, тем лучше, ведь их количество также имело значение. В этот период сформировались ментальные карты давней Речи Посполитой и ее бывших Восточных Кресов, а также кресовая культура, которую мы сентиментально вспоминаем, листая старые альбомы. Безусловно, такое понимание источника власти приводило к межэтническим конфликтам, гражданским войнам, и в том числе к геноциду. Нам тоже есть в чем себя упрекнуть, например, в политических репрессиях против украинского меньшинства в восточных губерниях или в неподобающем обращении с украинскими казаками в свое время.

 

Тем временем произошла промышленная революция, которая почти никогда не проникала на территории Восточных Кресов до XX века, при этом в других местах она существенно изменила источники власти. Ключевое значение стали приобретать стратегические потоки. Переброска армий и военные походы по-прежнему играли немаловажную роль, однако все больше значение приобретали передвижения людей поездами, автомобилями, самолетами, перемещение товаров, сырья, энергии, капитала, технологий, знаний и данных. Происходило формирование изменчивой и динамичной системы сил, которые, организованные государством, определяли источники влияния и инструменты давления, а также формировали отношения в своих интересах и в интересах увеличения своей власти. Это было выражение субъектности в современном смысле. Именно стратегические потоки составляют горизонталь и вертикаль шахматной доски международных отношений. Конечно, в регионе все еще есть ключевые места, такие как Малашевичи (Małaszewicze), коммуникационный узел Барановичи (Baranowicze) или порт в Гданьске (Gdańsk), но они возникают в результате функционирования коридоров стратегических потоков, которые в свою очередь генерируют релятивные изменения власти.

 

Развитие плодотворного сотрудничества на Востоке в интересах польского государства может быть достигнуто за счет инвестиционных, регуляторных и деловых взаимоотношений, порождающих рычаги политического давления, которое необходимо принимать во внимание в повседневной политике. Но для этого на Востоке надо быть «близко» и действовать «вплотную».

 

На все это накладывается также продолжающаяся информационная революция. Обработка и передача информации становятся как товаром, так и оружием в борьбе за восприятие и за формирование и укрепление субъектности. Это прогрессирующее явление еще больше отдаляет нас от какого бы то ни было территориального ревизионизма, одновременно усиливая важность контроля за соблюдением правил, на основании которых осуществляются стратегические потоки.

 

Таким образом, ягеллонская политика на Востоке призвана формировать геополитическую среду польского государства, без которой просто не может быть пястовской политики. Это, однако, нечто совсем иное, чем территориальные претензии, сентиментальные рассуждения о Вильнюсе и Львове, или о господствующем положении поляков по отношению к другим народам Балтийско-Черноморского помоста. Ягеллонская политика XXI века выражается в бизнес-отношениях, проникновении капитала, банковской экспансии, субъектности в процессе регулирования этих потоков, в привязке населения с Востока к польскому экономическому пространству, в благоприятном трансграничном движении, в обеспечении импорта рабочей силы с востока, организации реверса трубопроводов, передачи энергии с использованием транспортных коридоров, во взаимовыгодном сотрудничестве портов Гданьска, Клайпеды и Одессы. Наконец — в военном сотрудничестве, чтобы ослабить российскую «субъектность».

 

Исходя их этого, именно на взаимозависимости строится ягеллонская политика. Наблюдение со стороны не является лучшей стратегией для ее построения, и оно даже подрывает возможности пястовской консолидации.Особенно, когда на фоне окончания геополитической паузы структура безопасности на Востоке разрушается, что циклически повторяется. И это плохое предзнаменование для Польши, которая на протяжении 30-ти лет возрождает свое экономическое положение. Масштабное восстановление Украины после войны должно создать предпосылки для изменения социально-экономических отношений, ликвидировать олигархическую систему, создать соответствующие правовые основы для формирования украинского либерального общества с сильным средним классом, верховенством права и экономической предсказуемостью, что позволит польскому частному бизнесу инвестировать и расширяться на востоке.

 

В контексте отношения Германии к войне в Украине (а оно будет тем хуже, чем дольше продолжается война и чем ближе будет зима в Европе), стоит напомнить фрагмент моего текста более чем годичной давности.

 

Есть два метода анализа международных отношений. Неправильный метод — тот, который предлагает вам прислушиваться исключительно к тому, что говорят политики, и принимать во внимание личные отношения между ними. Сторонник этого метода формирует свое мнение на основании открыто декларируемых намерениях поведения.

 

Этот метод не позволяет предвосхищать будущие события, он заставляет бояться взаимосвязей и твердых прогнозов. С другой стороны, он характеризуется казуистикой, предполагает знание всех имен и информации о том, кто из какой партии и какие круги представляет. Это фактически ошибочный метод, потому что люди (и политики, в частности) лгут, часто ошибаются и очень часто не понимают, что, собственно, происходит, манипулируют, хотят кому-то угодить или просто плывут по течению. У них есть собственные планы, и они преследуют свои собственные интересы, часто скрытые.

 

Такой анализ напоминает разговор на лавочке возле дома или болтовню с родственниками на именинах, и имеет мало общего с реальной политикой. Он в первую очередь ненадежный хотя бы потому, что даже самые искренние человеческие намерения могут измениться за одну ночь. Именно так следует оценивать общественную дискуссию в Германии в контексте помощи Украине, импорта сырья из России и отношения Германии к нам и другим странам восточного фланга ЕС.

Второй метод — тот который эффективный, заключается в том, чтобы понять структурные силы, реальные возможности (а не намерения), которые управляют экономикой и государством, а, следовательно, и его политикой. Политики являются лишь послушными агентами этих сил или, если хотите, их исполнителями, потому что они должны в них «вписаться». Зачастую они уже на следующий день после вступления в должность начинают осознавать в рамках каких ограничений им придется действовать. В этот момент возникает вопрос о том, как объяснить это людям, которые им поверили. И особенно это относится к народным трибунам, которых к власти приводит порыв улицы. Такова природа политики и ее отвратительное лицо.

Вопреки представлениям среднестатистического избирателя, эти силы носят структурный характер и оказывают такое сильное влияние на лиц, принимающих решения, что у них на самом деле очень мало свободы действий.Достойные государственные деятели отличаются тем, что в пределах узкого поля маневра они способны изменить существующую систему структурных сил, преобразовав их таким образом, чтобы эти силы могли лучше служить интересам государства, о котором они обязаны беспокоиться.

Желаем этого Зеленскому, потому что доминирующие структурные силы Западной Европы попытаются отобрать у него победу и мир, даже если он победит Россию в военном отношении.Потому как новая геополитическая структура в Центральной и Восточной Европе после выдавливания России из европейской системы и наложения эффективных санкций в отношении российских ресурсов означает относительное ослабление германской субъектности, и, в то же время, усиление военного присутствия США в Европе и альянс Север-Юг от Финляндии до Румынии и Турции, что в итоге позволит переформатировать текущее соотношение сил в Европе. Таким образом, на Зеленского будет оказываться огромное давление, когда украинская армия перейдет административные границу Крыма или будет вытеснять российские войска из городов Донбасса.

 

Собственно поэтому у нас так часто складывается впечатление, что политики обещают нам звезды с неба. На самом деле они действуют в рамках структурных сил. В противном случае они теряют свою субъектность, растрачивая впустую свою политическую карьеру. Финал в этом варианте бывает плохой, если не жестокий.

 

Каждое государство имеет свой собственный ландшафт структурных сил, которые им управляют. Премьер-министр или канцлер, царь, король или император. Он лишь пытается эффективно сбалансировать эти силы, тем самым сохраняя то, что обычно называют «властью» и доверием к ней. Именно вокруг структурных сил функционируют реальные «приводные механизмы» государства, превращающиеся в «рычаги», которые служат повседневной субъектности в политике, иначе, особенно на Востоке, очень точно именуемые «активами».

 

Аргументы в виде «ценностей» в международной политике если и эффективны, то весьма умеренно. В случае с Украиной они работают на основе импульса, способа побуждения людей, так как многие, вероятно, хотят там жить лучше, богаче, свободнее, и без «русского кнута». Но приводные механизмы власти так не работают, поскольку именно структурные силы государства главным образом определяют его социально-экономическую модель. Канцлер Шольц (Olaf Scholz) мог ранее позволить себе сказать и пообещать неслыханное в Бундестаге, но теперь он уже смягчает свои тогдашние заверения. Ибо довлеют над ним агенты структурных сил, которые включают в себя, в частности, финансовые потоки и кредиты, сырьевые ресурсы, экспорт и импорт, коммуникации с миром и рынками, внутренние и внешние цепочки поставок, распределение труда в промышленности и сельском хозяйстве. И «обслуживается» все это конкретными людьми, имеющими свои сферы деятельности и получающими доход от их контроля. Это массы людей и весь общественный договор, основанный на марже и соглашении между трудом, капиталом и политическим миром.

 

Маккиндер (Mackinder) называл это «Going Concern». Речь идет о том, что модель создания «реляционной инфраструктуры» на нашем востоке, будь то в Беларуси или в Украине, но также и в Германии, уже не должна быть геостратегически ориентирована на Россию. Такая ориентация позволяла России влиять на реальные политические активы, на приводные механизмы государств, участвовать в порожденных устоявшейся моделью стратегических потоках, а значит также влиять и на бизнес и спецслужбы, которые «прилипают» к реляционной инфраструктуре в поисках доходов и влияния, особенно на Востоке. В таком государстве, как Беларусь, это делается крайне жестко, в Германии же политикам приходится считаться с общественным мнением, но не так уж сильно, как нам в Польше хотелось бы, что хорошо видно на примере последних событий у нашего западного соседа.

 

«Большие делают то, что могут, а маленькие делают то, что должны». За исключением ситуации когда маленькие (или средние) изменяют свой статус…, разворачивают боеспособные вооруженные силы, одерживают победы в войне или имеют собственные энергетические мощности и инновационные технологии.

 

Страны нашего региона были слишком слабы в глазах Западной Европы, и в связи с этим не являлись субъектами международной политики, потому как не были экспортерами безопасности и не могли повлиять на статус Беларуси или Украины. Это происходило до тех пор пока не появилась держава, готовая ввязаться в войну ради трансформации такого статуса. Героическое сопротивление Украины вторжению российских войск, военные успехи украинских вооруженных сил на фронтах, выраженные в победах над российской армией, существенная военная помощь Украине со стороны Польши меняют это восприятие. В итоге мы имеем дело с возникновением полноценной субъектности всего нашего региона. Американцы и британцы, предоставляя с сумасшедшей скоростью вооружение Украине, содействуют этим процессам так как это в их интересах. Их позиция — это классика геополитики в духе Маккиндера и кошмар для немецких сторонников консолидации континента. Тем не менее основная заслуга принадлежит украинцам.

 

Юзеф Пилсудский (Józef Piłsudski) после восстановления независимости утверждал, что пространство для маневра польской политики находится на Востоке, что может выражаться в реализации федеративной концепции и в других действиях, направленных на создание инструментов давления и политического влияния. На этот раз это не обязательно должна быть концепция федерации, она не должна называться каким-либо образом, который отсылал бы к польскому доминированию в прошлом. Это может быть некая новая конструкция, но которая даст шанс на существование и развитие нашей части Европы без российского господства и без периферийной зависимости от Западной Европы.

 

Инструменты западной политики не распространяются на восток или не являются такими уж эффективными, и поэтому западные страны должны считаться в этом регионе с Польшей.

 

В характерных для него нецензурных выражениях Пилсудский оценивал политику Польши по отношению к Западу, в рамках которой вышеуказанные рекомендации не будут реализованы. Тогда такая политика предписывала бы нам быть послушными во всех направлениях и второстепенными по отношению к воле западных держав того времени. Это лишало бы нас субъектности и заставило бы принять волю держав, находящихся за пределами нашего региона, что не только ограничивало нашу сферу безопасности, но и ослабляло перспективы развития нашего бизнеса, а также инвестиционные и рыночные возможности.

 

Резюмируя эти рекомендации можно утверждать, что на западе континента мы были никем, в то же время на востоке мы были кем-то, и эти возможности необходимо реализовывать в 2022 году и в будущем.

 

(Перевод – Руслан Сивопляс)

Загрузки
pdf
«Сон-Тревога»- или наоборот? Политический план победы Польши и установления мира на Востоке. Часть 2

В начале 21 века в Евросоюзе сформировались две основные геополитические концепции.

(Фото flickr.com)

1. Две геополитических концепции

Первая из них была связана с амбициями Германии и Франции построить отдельный, независимый от США европейский геополитический полюс, который мог бы использовать экономический потенциал ЕС. Дистанцирование от американского лидерства и от глобальных целей политики США, не раз вовлекавших европейских союзников в войны, которые Вашингтон вел за пределами Европы, было связано с углублением экономического соперничества между корпорациями по обе стороны Атлантики. Концепция стратегической автономии Западной Европы относительно исторического господства Вашингтона появилась во время холодной войны, но стала более декларируемой целью уже после ее окончания, то есть после падения советской империи. Таким образом, как считали в Западной Европе, угроза со стороны Российской Федерации была ослаблена. Ядерный зонтик, раскрытый Соединенными Штатами над Европой, как и американское военное присутствие на этом континенте, казались, в связи с этим менее необходимыми. Тем более что западноевропейцы не хотели ощущать на себе последствия военной поддержки американцев в виде союзнических обязательств на мировой арене или предполагаемых экономических уступок на внутреннем рынке ЕС.

 

В то же время ведущие западноевропейские государства Евросоюза стремились к геоэкономическому сближению с Российской Федерацией. Основной предпосылкой этого сближения была убежденность в том, что углубляющаяся экономическая взаимозависимость с Россией приведет к снижению напряжения в геополитических отношениях и, таким образом, полностью устранит военную угрозу, исходящую от Москвы. Это была отсылка к концепции Ostpolitik, то есть модели отношений Западной Германии с Москвой, инициированной канцлером Вилли Брандтом (Willy Brandt) на рубеже 60-х и 70-х годов прошлого века. Реализация этой концепции принесла Германии ряд преимуществ – прежде всего, привела к объединению этой страны, а ранее снизила риск возникновения Третьей мировой войны, которая, вероятно, велась бы в основном на территории Германии. Как Париж, так и Берлин в целом согласились с российскими ожиданиями относительно восстановления утраченного влияния в Восточной Европе, в том числе в Белоруссии и Украине, равно как и в других бывших республиках СССР за исключением Прибалтики. Обе западноевропейские столицы не хотели провоцировать Москву, в связи с этим последовательно блокировали расширение НАТО и ЕС, особенно на Украину, но также и на другие бывшие республики Советского Союза. Примером этой тенденции было наложение обеими странами вето на включение Грузии и Украины в План действий по членству (ang. Memebership Action Plan) в Североатлантическом альянсе на саммите НАТО в Бухаресте в 2008 году [1].

 

Упомянутые геостратегические расчеты были связаны с внутренними процессами в ЕС, которые должны были укрепить эту организацию и тем самым способствовать ее геополитическому продвижению к более независимой роли в международной политике. С этой целью была усилена централизация руководства в ЕС, а также повышено давление на страны, имеющие отличные от интеграционных лидеров Западной Европы геополитические воззрения. С этой целью, в том числе, происходило усиление акцента на интегративной роли европейских ценностей, а также наложение санкций на некоторые правительства, допускающие в своей деятельности отклонения от принципов верховенства права, тем самым нарушающие европейские нормы и оказывающие сопротивление интеграционной линии, продвигаемой в Западной Европе.

 

Другая геополитическая концепция была представлена в основном Великобританией, некоторыми странами Центральной Европы и странами Балтии. В ее основе лежали прочные трансатлантические связи и военное присутствие США на Старом континенте как гарантия безопасности от угрозы со стороны Российской Федерации, а также от чрезмерного влияния Германии и Франции на интеграционные процессы. В некоторых новых государствах-членах, присоединившихся к Европейскому Союзу после 2004 г., присутствовала особая обеспокоенность фактором потенциального доминирования Берлина в Центральной Европе и ЕС в целом. Эксперты указывали на сильную геоэкономическую зависимость рассматриваемого региона от Германии [2]. Вызывала беспокойство также перспектива использования Германией инструментов ЕС для продвижения собственных экономических и геополитических интересов, и одновременное блокирование возможностей для преследования своих жизненно важных интересов меньшими государствами, особенно теми, которые имеют значительные устремления в области самоопределения или иное, отличное от немецкого, восприятие геополитических процессов. Вышеупомянутое недоверие к Берлину углубилось в результате споров относительно приверженности европейским ценностям и т.н. принципам верховенства права. Эта дискуссия предоставила Германии возможность ослабить имидж некоторых центральноевропейских правительств и ввести против них санкции. Некоторые политики обвиняли власти Германии в попытках свергнуть демократически избранные правительства в этих странах в пользу тех, которые были бы более благосклонными к интересам Берлина[3]. Следовательно, попытки этих государств опереться на США были обусловлены не только иным, чем в западных странах Евросоюза, восприятием российской угрозы, но и историческими опасениями по поводу возрождения германского доминирования в Центральной Европе.

 

Более того, элиту стран Центральной Европы беспокоила возможность возрождения геополитического, а точнее геоэкономического сотрудничества Берлина и Москвы — «через головы» центральноевропейских государств.Углубление энергетического сотрудничества между этими двумя столицами, ярким проявление которого был газопровод «Северный поток» и его последовательное расширение, свидетельствовало о реализации этого опасного для Центральной и Восточной Европы сценария (помимо центральноевропейских государств-членов ЕС острую критику относительно этого проекта высказывала также Украина). Независимо от приверженности прочным трансатлантическим отношениям, элементом обсуждаемой геополитической концепции было развитие регионального сотрудничества в Центральной Европе. Это сотрудничество получило также патронат со стороны американской администрации, как это имело место в случае поддержки Дональдом Трампом (Donald Trump) Инициативы Трех Морей (Триморье).

 

Вторая геополитическая концепция также имела свои последствия для политической системы ЕС. Ее сторонники выступали против идеи централизации управления в Евросоюзе и превращения его в федерацию или сверхгосударство, опасаясь, что в такой структуре будут доминировать крупнейшие страны Западной Европы. Вместо этого они отстаивали концепцию Европы отечеств, а именно децентрализованную интеграцию, основанную на принципе субсидиарности. Эта концепция должна была уважать демократию в меньших государствах-членах и их геополитический выбор. В то же время ее целью была солидарная поддержка более слабых стран в их проблемных вопросах или во время кризисов, но без лишения их субъективности, иными словами – без ограничения очередных суверенных полномочий, принадлежащих местным избирателям и их странам. Особую тревогу вызывало вмешательство институтов ЕС (при поддержке некоторых западноевропейских правительств) в сферу политических ценностей. И дело было не только в том, что, согласно действующим соглашениям, вышеназванные вопросы не регулировались в подавляющем большинстве случаев европейскими нормами, но и в том, что вмешательство Брюсселя игнорировало волю местных демократий и навязывало леволиберальную интерпретацию этих ценностей. Это было неприемлемо для избирателей правых и консервативных взглядов. В то же время конфликты по поводу этих ценностей вылились в попытки политической маргинализации и даже наложение финансовых санкций на непокорные правительства в Центральной Европе, как это имело место в случае с консервативными правительствами в Польше. В основе всех этих процессов лежала борьба с альтернативной геополитической концепцией, представленной этими правительствами, а также с концепцией трансформации политической структуры ЕС, совершенно отличной от той, которая продвигалась в Западной Европе [4].

 

2. EUропейский ответ на войну

Агрессия Российской Федерации против Украины в 2014 году не разрушила геополитическую концепцию, продвигаемую Францией и Германией. Наоборот, она интенсифицировала ее как с точки зрения форсирования стратегической автономии относительно США, так и с точки зрения продвижения идеологического единства внутри ЕС и дисциплинирования политических оппонентов из Центральной Европы. В ответ на аннексию Крыма Москвой в 2014 году канцлер Анегела Меркель (Anegela Merkel) при поддержке ряда стран Западной Европы дала в 2015 году свое согласие на строительство второй нитки газопровода «Северный поток». Также она публично заявила, что это чисто коммерческий проект и следовательно он не будет иметь каких-либо геополитических последствий. Аналогичную позицию занял канцлер Олаф Шольц (Olaf Scholz) накануне очередной российской агрессии против Украины в декабре 2021 года[5]. Только лишь под влиянием масштабов этой агрессии произошли изменения. Оказалось, что продвигаемая в Берлине и Париже геополитическая концепция полностью провалилась. Мало того, она принесла огромные издержки не только украинцам, но и всему Евросоюзу. Оказалось, что ЕС зависит от поставок нефти, угля и природного газа из Российской Федерации, а потому не может вводить слишком далеко идущие или быстрые санкции, чтобы не вызвать экономический шок и инфляцию на внутреннем рынке ЕС.

 

Под влиянием войны в Украине последовала реакция общества и средств массовой информации в Евросоюзе, что оказало давление на лиц, принимающих политические решения в Западной Европе. Еще одним элементом была интервенция со стороны США и давление правительств стран из так называемого восточного фланга НАТО, которые требовали радикального ответа на брутальную российскую агрессию. В результате воздействия всех этих факторов политика Западной Европы претерпела коррекцию, что особенно проявилось в подходе Берлина. Германия согласилась поставить оружие обороняющейся Украине, хотя выполнение этого обещания столкнулось с многочисленными проблемами[6]. Немцы также приостановили процесс легализации «Северного потока — 2». Они также приняли решение о постепенном отказе от импорта энергоносителей из России, а также о заморозке экономических взаимоотношений с агрессором. Однако они настаивали на том, что разрыв этих отношений должен быть выборочным, оставляя при этом некоторые возможности, которые смягчили бы негативные последствия введенных против России санкций для экономики Германии и, шире, для ЕС. Примером может служить сохранение некоторых исключений для процесса отключения российского финансового сектора от системы SWIFT, а также сохранение поставок российской нефти и газа в Германию на переходный период (до середины 2024 года в случае импорта природного газа). Еще меньше желания пересматривать прежний курс проявляли французские политики, многие десятилетия известные своими пророссийскими симпатиями и неприязнью к американцам.

 

Тем не менее Европейский союз ввел в 2022 году дополнительные пакеты санкций в отношении Российской Федерации, которые в общей сложности коснулись нескольких сотен физических лиц и учреждений, связанных с правительством Владимира Путина. Были введены жесткие финансовые санкции, в том числе наложен запрет на операции с Банком России. Таким образом, ЕС и США совместно заморозили около половины валютных резервов России, оцениваемых в общей сложности примерно в 630 миллиардов долларов. Эти шаги привели к резкому падению курса рубля, росту инфляции и поставили Россию на грань банкротства. Отдельные государства-члены ЕС также начали запрещать своим гражданам операции с российским центральным банком. Введено эмбарго на инвестиции в отдельные отрасли российской экономики (в основном в энергетику, а также в те сегменты, которые имеют отношение к обороне), равно как и на поставку современных технологий из ЕС. Кроме того, многие европейские корпорации приняли решение о выходе с российского рынка.

 

Таким образом, реакция ЕС на агрессию Путина была серьезной и намного более масштабной, чем первоначально ожидали эксперты. Тем не менее, последующим пакетам санкций ЕС предшествовали внутренние обсуждения среди государств-членов, и в случае некоторых инструментов сложно было получить согласие всех членов ЕС. Реакция Брюсселя на последствия войны в Украине была в некоторых областях слишком бюрократичной и далеко не достаточной. Так, в частности, было и с кризисом беженцев. Европейская комиссия согласилась только лишь на перенаправление на эти цели относительно небольших средств из фондов политики сплоченности на 2014–2020 годы. В отличие от миграционного кризиса 2015 года, в этом случае не произошло выделения новых специальных целевых фондов, или создания других инструментов, таких как механизм релокации беженцев между государствами-членами, несмотря на то, что масштабы притока украинцев в ЕС в несколько раз превышали волну иммигрантов в 2015 году. Трудно не признать, что либо Западная Европа была уже истощена темой иммиграции, либо она была более чувствительна к проблемам иммиграции в западной и южной частях континента, чем в Центральной Европе.

 

3. Шанс для Польши

Представленная польскими властями геополитическая стратегия, особенно после 2015 года, оказалась более рациональной, чем ожидания Германии и Франции. Она в большей мере соответствовала стратегическим реалиям, особенно с учетом реваншистской политики Кремля. Постулат о присутствии США в Европе и необходимости укреплять, а не ослаблять НАТО как основу безопасности ЕС — позитивно верифицирован на практике. Война в Украине, фактически начатая в 2014 году, не только показала адекватность польского мышления о безопасности Старого континента, но и укрепила международные позиции Варшавы. После многих лет прессинга польского консервативного правительства за нарушение принципов верховенства права стратегическое положение Польши в ходе геополитической игры между Западом и Россией значительно возросло. Об этом свидетельствовали и сменяющие друг друга визиты американских высокопоставленных лиц в Варшаву в начале 2022 года, включая президента Джо Байдена (Joe Biden) и вице-президента Камалу Харрис (Kamala Harris).

 

Эскалация войны в Украине в феврале 2022 года стала для Польши исторической возможностью для восстановления не только собственного престижа на международной арене, но и далеко идущим стратегическим видением, связанным с повышением безопасности и развитием геополитического влияния на регион Центральной и Восточной Европы. Возможность заключалась прежде всего в улучшении стратегических отношений с Украиной и, в частности, в установлении прочных взаимосвязей между двумя странами. Польша активизировала усилия по приему Украины в состав ЕС. Она также должна прилагать усилия для включения этой страны в Инициативу Трех Морей и углубления сотрудничества в рамках Люблинского треугольника, в том числе с использованием этого формата для послевоенного восстановления Украины. Следовало бы также ставить целью расширение вышеупомянутой организации за счет Беларуси. Это было бы не так уж нереально, потому как в результате войны в Украине появятся определенные перспективы для восстановления польско-белорусских отношений, особенно во все более вероятной ситуации краха российского влияния в этой стране и падения режима Александра Лукашенко.

 

Еще одной исторической возможностью для поляков, по-видимому, стало ускорение процесса экономического и геополитического ослабления Российской Федерации. Решение Путина о широкомасштабном вторжении в Украину и, следовательно, конфронтация с НАТО и США сделали реальной перспективу очередного обострения внутренней ситуации в России, а значит, и глубокого экономического и политического кризиса в этой стране, включая возможность падения путинского режима и даже распада Российского государства. Все эти факторы составляли оптимистичные стратегические сценарии для Варшавы несмотря на то, что за короткий промежуток времени нам пришлось принимать во внимание серьезные издержки, связанные с войной в Украине. Особенно это касалось последствий от наплыва миллионов беженцев, серьезных экономических потрясений, включая инфляцию, нестабильность на энергетическом рынке, угроз для продовольственной безопасности и т. д. Выгодным для Польши было восстановление авторитета и значения Североатлантического Альянса, а также тесных взаимоотношений между США и ЕС — не только в сфере геополитики и безопасности, но и в направлении углубленного экономического сотрудничества. Сразу же после начала российской агрессии выяснилось, что безуспешно решаемые многолетние проблемы во взаимоотношениях благополучно разрешились. Так было в случае спора о защите персональных данных в рамках трансатлантических экономических отношений, который представлял собой существенный фактор, относящийся к безопасности[7]. Еще одним следствием войны в Украине стало усиление восточного фланга НАТО, равно как и увеличение американского военного присутствия на Старом континенте. Значительно возросла лидерская роль США в Европе, наступила также консолидация т.н. западных союзников вокруг Америки, и не только на Европейском континенте, но также и в Азии.

 

4. Дилеммы для Западной Европы

Следует также отметить, что как восстановление американского лидерства в ЕС, так и улучшение позиций Польши на международной арене не были восприняты с энтузиазмом в некоторых западноевропейских странах.Тем не менее осознание геополитических угроз с востока побуждало к благоразумию, и в результате, к подчинению американскому лидерству, по крайней мере, во время фазы открытой войны на восточных рубежах Евросоюза, в любой момент потенциально грозившей эскалацией. Не все в Западной Европе, но также и в Центральной Европе (пример Венгрии) испытывали желание активно включиться в процесс наложения санкций на РФ. Такое их поведение было вызвано прежде всего страхом перед экономическими последствиями для собственных граждан и таким образом не желанием провоцировать недовольство своих избирателей.

 

Западноевропейские лидеры сосредоточили свое внимание прежде всего на трех проблемах. Во-первых, на драматичном ухудшении экономической ситуации на внутреннем рынке ЕС. Во-вторых, на перспективе геополитической маргинализации Западной Европы, особенно учитывая снижающиеся шансы на реализацию мечты о стратегической автономии. В-третьих, на опасениях, что в связи с затянувшимся конфликтом Евросоюз может столкнуться с необходимостью ввести санкции против Китая, если он все же решит оказать военную поддержку слабеющей России. Учитывая все перечисленные причины немецкие и французские политики прилагали максимальные усилия для скорейшего окончания войны в Украине. Цель состояла в стабилизации геополитической ситуации и предотвращении военной угрозы, тем самым прокладывался путь к нормализации отношений с Российской Федерацией и Китаем.

 

Таким образом, проявилась существенная разница в восприятии этого конфликта в странах так называемого Восточного фланга НАТО и в Западной Европе. В то время как центральноевропейские государства воспринимали защиту суверенитета и территориальной целостности Украины как непосредственно связанную с их собственной безопасностью и политической независимостью, на западе континента существовала боязнь негативного влияния затянувшейся войны за внутреннюю экономику и значительно усилившегося геополитического положения США и их сторонников в Евросоюзе. Например, в контексте задержки поставок немецкого оружия в Украину появились предположения[8], что правительство Германии не намерено поддерживать воюющих украинцев, так как его интерес состоит в скорейшем завершении войны. Военная поддержка могла бы продлить сопротивление Украины и, таким образом, усилить возникшие в связи с этим конфликтом негативные экономические последствия для Германии и остальной части ЕС. Примером этой тенденции был тот факт, что относительно небольшая Эстония предоставила Украине оружия на сумму, в шесть раз превышающую военную помощь Германии[9]. Близка немецкой была и позиция Эммануэля Макрона (Emmanuel Macron), который после внеочередного саммита НАТО в марте 2022 года заявил, что не следует предоставлять Украине наступательного вооружения[10]. Передача этого вида вооружения могла бы помочь украинской армии перейти в контрнаступление, что, однако привело бы к затягиванию конфликта.

 

Западноевропейские лидеры также осознавали, что в этих условиях будет труднее реализовать их планы по продвижению стратегической автономии ЕС, или так называемого Европейского суверенитета, а также дисциплинировать такие страны, как Польша, которая в очередной раз стала одним из главных союзников Америки в Европе. Конфликт в Украине стимулировал реалистичное мышление о геополитике и, следовательно, необходимость для государств-членов ЕС нести расходы на вооружение и воспринимать НАТО и США как незаменимых союзников. Следовало также считаться с ренессансом национальных ценностей и традиций в государствах Евросоюза, возрождающимся чувством патриотизма и национального самосознания. Это затрудняло продвижение европейской идентичности и ценностей в качестве основы для прокладывания пути к федерации или формированию сверхгосударства в рамках Евросоюза. Были также опасения, что Вашингтон воспользуется конфликтом в Украине, чтобы втянуть ЕС в геоэкономическое противостояние между Соединенными Штатами и Китаем.

 

5. Китайский фактор

Война в Украине ведется между Российской Федерацией и Украиной, поддерживаемой Западом, т.е. членами ЕС и НАТО. Если бы Москва пользовалась поддержкой Пекина в этом конфликте, то это была фактически мировая война, в которую были бы вовлечены величайшие державы, включая двух соперников за мировое господство в глобальном масштабе: США и КНР. Таким образом, фоном этой войны оказалось бы китайско-американское соперничество. Это ставило Евросоюз перед трудным выбором, если ожидания Вашингтона касались бы санкции против Китая или реализации иного рода враждебных действий относительно Поднебесной. Кратковременная хирургическая операция российских войск в Украине была по ряду причин выгодна Пекину. Это означало отвлечение внимания Запада от Китая, а также от американо-китайского соперничества за Тайвань и доминирование в Восточной и Юго-Восточной Азии. Более того, это сделало бы Россию еще более зависимой от Китая как в экономическом, так и в геополитическом плане, предавая взаимоотношениям асимметричный характер в пользу Пекина. В то же время затянувшийся конфликт в Украине нес все больше угроз для Поднебесной.

 

Во-первых, чрезмерное истощение России потенциально могло привести к краху путинского режима и даже к повороту России в сторону Запада. Кроме того, вызывала тревогу нацеленная против Китая консолидация западных государств, в том числе в Азии и на Тихом океане. Решительный ответ Вашингтона на украинскую войну был также четким сигналом китайскому руководству о том, что США не оставят своих азиатских союзников без поддержки и будут быстро и решительно реагировать на любые попытки аннексии Тайваня. Наконец, Пекин беспокоили предостережения Вашингтона относительно участия Китая в украинском конфликте на стороне России, а также возможность в таком случае введения западными союзниками санкций в отношении КНР. Следовательно, это была перспектива ограничения доступа на рынки западных стран и даже т.н. декаплинг, то есть отделение западных экономик не только от российских рынков, но и от сотрудничества с Китаем. В краткосрочной перспективе это должно было бы увеличить экономические издержки КНР в результате конфликта в Украине. Исходя из этого перед Китаем встала задача, каким образом поддерживать РФ и использовать сложную экономическую ситуацию в Москве, и при этом не провоцировать чрезмерно Соединенные Штаты и их союзников на введение санкций.

 

Поэтому в интересах Китая, как и в случае с Западной Европой, было как можно скорее прекратить войну, даже если результат мирных переговоров не будет стабильным. Приостановление или замораживание украинского конфликта грозило продолжением геополитической напряженности, а значит, и возможностью возобновления войны через какое-то время и поиска окончательного разрешения споров в Европе. Вероятна также была эскалация китайско-американского соперничества.

 

Эксперты-международники еще в 90-х годах прошлого века предсказывали, что в течение 30–40 лет должна наступить конфронтация между США и КНР. По их мнению, рост Китая нарушал существующий стратегический баланс, что делало такое столкновение неизбежным. Растущая мощь Пекина означала, что к игре присоединился не просто еще один крупный игрок, а крупнейший игрок в истории человечества[11]. Тем более что, по мнению экспертов, целью Китая было стремление к господству, по крайней мере в Азии, в соответствии с исторической китайской максимой о том, что как нет двух солнц на небе, так не может быть и двух императоров на земле[12].

 

Таким образом, война в Украине стала важным эпизодом в этом конфликте и, возможно, даже началом глобального противостояния за господство. Государства-члены ЕС должны были занять стратегическую позицию перед лицом этого противостояния, хотели они того или нет. Согласно теории международных отношений,[13]они могли выбрать одну из двух основных стратегий. Это был выбор между балансированием (balancing) более сильной супердержавы, которая угрожает автономии или интересам европейских государств, или присоединением к сильнейшей супердержаве (bandwagoning) в надежде, что победившая держава создаст в будущем условия для экономического развития, стабилизации и уважения базовых интересов союзных государств. До начала текущей фазы украинского конфликта Западная Европа избрала стратегию невмешательства в американо-китайское противостояние, стараясь оставаться в стороне и сохранять экономические выгоды, вытекающие из отношений с обеими сторонами спора. Однако в итоге это привело к стратегии балансирования США, особенно если принять во внимание усилия европейцев по укреплению стратегической автономии ЕС по отношению к Вашингтону и НАТО. Иными словами, американцы воспринимались как гегемон, который не вызывает доверия и который ограничивает геополитическую автономию и экономические преимущества крупнейших стран Западной Европы.

 

Ключевой вопрос заключался в том, изменила ли война 2022 года такое отношение. Даже если западноевропейские союзники и ориентировались в этот период на лидерство США, то делали они это довольно неохотно, а также с надеждой на то, что после окончания этого конфликта можно будет вернуться к привычному бизнесу с Москвой и что не будет необходимости существенно ограничивать экономическое сотрудничество с Пекином. По-видимому, это оказалось иллюзией, которая могла потенциально иметь опасные стратегические последствия для безопасности Старого континента. Тем более, что политика Китая должна быть направлена, как и до начала украинской войны, на попытку разорвать трансатлантические связи и тем самым ослабить потенциал Соединенных Штатов.

 

6. Война культур

В 1993 году Сэмюэл П. Хантингтон (Samuel P. Huntington) [14] опубликовал ставшую в последствии широко известной статью «Столкновение цивилизаций?», в которой он предсказал, что после окончания холодной войны крупные геополитические конфликты будут возникать между различными культурами. Наблюдая за войной в Украине с этой точки зрения, нельзя не заметить, что она охватывает одну и ту же цивилизацию, которую американский ученый называет православной. Однако следует помнить, что упомянутый выше конфликт является для Владимира Путина не только стремлением доминировать над Украиной и тем самым контролировать сферу православной цивилизации. Это также противостояние с Западом, которое имеет не только геополитическое, но и культурное измерение. Это нашло свое отражение в широко распространенной критике западных ценностей как в СМИ, так и в российских академических кругах, а также в их убеждении в упадке западной цивилизации. Примером может служить позиция влиятельного философа Александра Дугина[15]. Более того, в России агрессия против Украины также оправдывалась все взрастающей вестернизацией украинцев.

 

Атака России, в свою очередь, привела к консолидации в рамках западной цивилизации. Тем не менее, трудно ожидать, что это положит конец внутренним конфликтам. В частности, достаточно выразительными были трансатлантические споры. Они имели культурное измерение в период правления Дональда Трампа. Однако в основном они касались господства Америки над союзниками из Западной Европы. На протяжении десятилетий французские элиты продвигали необходимость увеличения автономии от США, для чего они пытались использовать инструменты Европейского Сообщества. Немцы в значительной степени поддержали это начинание.При этом оба государства стремились сбалансировать ослабевающие трансатлантические отношения путем сближения с Москвой и Пекином. Следствием такой политики стала глубокая зависимость ЕС от поставок сырья из России и Беларуси, а также от доступа на китайский рынок для европейских корпораций[16].

 

Вследствие нападения России на Украину в 2022 году была предпринята попытка создать условия для независимости Евросоюза от поставок сырья с востока. На мартовском саммите ЕС в этом году Эммануэль Макрон продвигал европейский суверенитет в области технологий, производства чипов, лекарств и продуктов питания. Традиционно он стремился к углублению стратегической автономии в оборонной политике, что в первую очередь касалось наращивания возможностей военной промышленности, особенно французских и немецких корпораций, господствующих на внутри европейском рынке. На встрече в Версале лидеры государств-членов Евросоюза признали, что «ЕС с более высоким потенциалом в сфере безопасности и обороны внесет позитивный вклад в глобальную и трансатлантическую безопасность и дополнит деятельность НАТО, который остается краеугольным камнем коллективной обороны его членов»[17]. Это было выражением тенденции западных союзников к консолидации перед лицом путинской агрессии. Несмотря на эту декларацию напряженность, связанная со стремлением к стратегической автономии, вероятно, сохранится, особенно в сфере экономического соперничества и оборонной промышленности. Это также может бросить вызов лидерству Соединенных Штатов и готовности Европы следовать за ними, если отношения США с Китая ухудшатся. Трудно также не признать, что китайско-американское соперничество усиливалось благодаря существующим цивилизационным различиям.

 

По крайней мере два других культурных спора угрожали единству ЕС. Первый касался роста числа мусульманских эмигрантов, особенно в странах Западной Европы, что было широко использовано в ходе президентской кампании во Франции в 2021–2022 годах[18]. Второй был связан с идеологической напряженностью между левыми либералами, консерваторами и христианскими демократами. Хотя эти разногласия имели место по всему Евросоюзу, сильнее всего они проявлялись между его восточной и западной частями.

 

Этот спор высветил геополитическую напряженность, связанную со стремлением некоторых стран Центральной Европы к автономии. Здесь первоначально ключевое значение имела поддержка этой автономии со стороны администрации Трампа, а затем решение Джо Байдена, в начале его президентства, относительно делегирования Германии ответственности за стабилизацию ЕС, включая Центральную Европу. Это было связано с намерением США постепенно выйти из Европы и сконцентрировать все силы на азиатском геополитическом театре. Высокая оценка американцами роли Польши после начала войны в Украине, вероятно, была одной из причин поспешного изменения направления политики Берлина. Цель состояла в том, чтобы восстановить союзнический авторитет Германии в США, а также в Центральной и Восточной Европе. Война в Украине помешала Вашингтону уйти из Европы и вызвала необходимость укрепления восточного фланга НАТО. Американцам также предстояло решить, поддерживать ли в дальнейшем автономию Центральной Европы, в частности, проект Триморья, или продолжать ориентироваться в трансатлантических отношениях преимущественно на Берлин. По стратегическим причинам Соединенным Штатам следует поддерживать Центральную Европу как противовес Западной Европе и ее амбициям в стремлениях к стратегической автономии. По тем же причинам они должны поддерживать децентрализованное видение европейской интеграции и воздействовать на Берлин и Париж, чтобы те прекратили оказывать давление на Варшаву по поводу несоблюдения принципов верховенства права, так как это давление способствовало ослаблению важного американского союзника в регионе и, следовательно, на восточном фланге НАТО.

 

Аргументом ФРГ, способным отбить охоту у американцев поддерживать Центральную Европу, мог, как и прежде, быть культурный конфликт вокруг европейских ценностей. Они были — особенно в их левой и либеральной интерпретации — близки к администрации Байдена. Однако спор этот был разобщающим фактором в Евросоюзе, а в эпоху противостояния с Россией стал очень рискованным. В ситуации, когда Польша борется с проблемой притока более чем 2 миллионов беженцев и необходимостью мобилизации государственных расходов на военные цели, Брюссель последовательно отказывается запускать новые финансовые инструменты с перспективой на 2021–2027 годы и требует от правительства в Варшаве выплачивать финансовые штрафы [19]. Это, в частности, 69 миллионов евро в случае так называемых обеспечительных мер, наложенных Судом Европейского Союза (CJEU) по делу о шахте в Турове (Turów), несмотря на то, что окончательное решение не было вынесено, поскольку разбирательство было прекращено.

 

В другом случае Суд ЕС наложил гигантский ежедневный штраф в размере 1 млн евро, а это означало, что к концу марта 2022 года в бюджет ЕС должно было быть выплачено около 130 млн евро. Это было спорным решением не только из-за размера наложенных санкций, который в несколько раз превышал применявшуюся ранее практику в этом отношении. Оно касалось реформы судебной системы (т.е. в основе своей затрагивало сферу исключительной компетенции государств-членов ЕС) и приоритетности судебной практики Суда Евросоюза над польской конституцией и ее толкованием, осуществляемым единственным органом, уполномоченным для этого, то есть Конституционным Трибуналом (Trybunał Konstytucyjny). Таким образом, решение касалось принципиального спора о возможности создания новых норм, основанных на решениях Суда Европейского Союза, и, таким образом, без соответствующего делегирования новых полномочий ЕС по единодушному согласию государств-членов.

 

Дополнительным контекстом этого дела были идеологические споры по поводу интерпретации европейских ценностей, что имело большое значение в случае, когда национальные конституционные суды должны были бы отстаивать локальную демократию и право местных избирателей разрешать идеологические споры. Во время кризиса важнее было то, что вместо финансовой помощи Евросоюза Брюссель обеспечивал исполнение санкций, наложенных на Польшу, тем самым фактически уменьшая возможность использования средств ЕС для беженцев. Этот контекст защиты провозглашенных ценностей явно упускается из виду в действиях официальных лиц ЕС.

 

Идеологические споры о европейских ценностях должны быть приостановлены для общего блага. В долгосрочной перспективе стоило бы рассмотреть основные системные проблемы, выявленные конфликтом по поводу верховенства права. Они касались разделения полномочий между Европейским Союзом и государствами входящими в его состав, примата права ЕС и постановлений Суда Европейского Союза над национальными конституциями, масштабов централизации управления политикой ЕС и, наконец, толкования европейских ценностей и их навязывания государствам-членам Евросоюза независимо от выбора локальной демократии.Конференция о будущем Европы, начавшаяся в 2021 году и представлявшая собой широкое общественное обсуждение направлений развития интеграционного проекта, по сути не касалась этих вызовов. Между тем, не разрешая их, сложно будет в дальнейшем успешно развивать интеграцию. Было бы ошибкой решать их только с помощью финансовых санкций, наложенных на мятежные правительства из Центральной Европы[20].

 

7. Резюме

Культурные различия подпитывают геополитические споры. Они могут касаться также союзников, как это имело место в трансатлантических отношениях и внутри ЕС. Они должны быть преодолены ради общей безопасности, экономического развития и сплоченности Запада. В 2022 году вызовами, с которыми столкнулся Евросоюз, являются не только необходимость остановить российскую агрессию и миграционный кризис, но и инфляция, изменения в климатической политике и продовольственная безопасность. Особенно большому риску подвержена зона евро, поскольку она еще не успела в полной мере избавиться от последствий предыдущих кризисов. В дальнейшем необходимо также усовершенствовать интеграционные процессы, чтобы они не вызывали культурных конфликтов.

 

В ответ на войну в Украине Европейский Союз должен внести фундаментальные изменения в систему своего функционирования. Это должны быть системные реформы, а также глубокое изменение способов мышления о европейских идеях и ценностях. Придется отказаться от прежних амбиций в сфере оборонной независимости от США и НАТО. Развитие оборонного потенциала ЕС должно осуществляться в рамках НАТО, а не дублировать или ослаблять структуры трансатлантического альянса. Также необходимо отказаться от чрезмерной централизации европейского проекта, так как она не только противоречит правилам демократии, но и дополнительно вызывает конфликты в сфере идеологии и сохранения идентичности, тем самым излишне ослабляя ЕС. Вот почему модель децентрализованной и субсидиарной интеграции — но более демократичной, поскольку она усиливается национальными демократиями — могла бы стать лучшей системной перспективой в трудные геополитические времена. Проблема, однако, заключалась в том, что большинство западноевропейских элит не соглашалось с таким видением интеграции и не желало упомянутых выше геополитических последствий. Они воспринимали такое видение как угрозу маргинализации собственного стратегического положения, поскольку процессы европейской интеграции в итоге должны были послужить существенному восстановлению влияния Франции и объединенной Германии.

 

Именно поэтому Западная Европа стремилась как скорейшему завершению войны в Украине и стабилизации геополитической ситуации в регионе. Главной целью таких усилий было преодоление экономического кризиса и нормализация отношений с Российской Федерацией и Китаем. Более того, мечты о независимости Западной Европы, реализуемые под лозунгами стратегической автономии или европейского суверенитета, были еще живы. Можно также было ожидать, что быстрое решение украинского конфликта откроет путь к оказанию давления на некоторые государства Центральной Европы, чтобы они действовали в соответствии с европейскими ценностями и в то же время не препятствовали идеям Берлина и Парижа относительно развития европейской интеграции в русле геополитических интересов обеих влиятельных столиц. Подводя итоги, следует еще раз отметить, что геополитическое видение лидеров Западной Европы включало не только перестройку внешних отношений с США, Россией и Китаем, но и содержало важный компонент, касающийся формирования федеративного устройства в Евросоюзе. Такого рода амбиции расходились со стратегическими интересами по крайней мере некоторых центральноевропейских и балтийских государств, которые указывали на альтернативную геополитику. Война в Украине создавала некоторые шансы для коррекции интеграционных процессов с пользой для Польши и других стран региона, хотя в той же мере возможно было и обострение конфликтов и кризисов внутри ЕС.

 

Март 2022

 

Перевод – Руслан Сивопляс.

 

 

[1] Bogusław Winid, Od Bukaresztu do Chicago – NATO w obliczu wyzwań i nowych możliwości, Bezpieczeństwo Narodowe 2014 / I, nr 29, s. 77–97.
[2] T.G. Grosse, Cztery wymiary integracji, Wydawnictwo Sejmowe, Warszawa 2021, rozdz. 11.
[3] Prof. Legutko: Niemcy grają na to, by obalić polski rząd, wGospodarce.pl, https://wgospodarce.pl/informacje/103244-prof-legutko-niemcy-graja-na-to-by-obalic-polski-rzad [29.03.2022].
[4] Szerzej: T.G. Grosse, Suwerenność i polityczność. Studium integracji europejskiej, Wydawnictwo Instytutu Wymiaru Sprawiedliwości, Warszawa 2022.
[5] Matthew Karnitschnig, Putin’s useful German idiots, Politico, March 28, 2022, https://www.politico.eu/article/putin-merkel-germany-scholz-foreign-policy-ukraine-war-invasion-nord-stream-2/ [29.03.2022].
[6] Klaus Geiger, Gregor Schwung, Die seltsame Untätigkeit des Olaf Scholz, Die Welt, 28.03.2022, https://www.welt.de/politik/ausland/plus237820077/Waffen-fuer-die-Ukraine-Die-seltsame-Untaetigkeit-des-Olaf-Scholz.html [29.03.2022].
[7] Mark Scott, Vincent Manancourt, US eyes breakthrough on data dispute with EU as Biden visits Brussels, Politico, March 24, 2022, https://www.politico.eu/article/us-eyes-breakthrough-on-data-dispute-with-eu-biden-visit-privacy-shield-ukraine/ [29.03.2022].
[8] Klaus Geiger, Gregor Schwung, Die seltsame Untätigkeit des Olaf Scholz, op. cit.
[9] Jak wygląda niemieckie «wsparcie» dla Ukrainy? Berlin wysłał broń wartą jedną szóstą tego, co dostarczyła Estonia, wPolityce.pl, 28.03.2022,https://wpolityce.pl/swiat/591934-to-ma-byc-wsparcie-niemcy-wyslali-mniej-broni-niz-estonia [29.03,2022].
[10] Guerre en Ukraine: Emmanuel Macron s’exprime après le sommet de l’Otan, 24 mar 2022, https://www.youtube.com/watch?v=js7UeH7B-6M[29.03.2022].
[11] Por. B. Buzan, G. Segal, Asia: Scepticism About Optimism, National Interest, no. 39, 1995, pp. 82-84; N.D. Kristof, The Rise of China, Foreign Affairs, vol. 72, no. 5, 1993, pp. 59-74.
[12] Szerzej: L. Dittmer, S.S. Kim (eds.), China’s Quest for National Identity, Cornell University Press, Ithaca 1991.
[13] S.P. Walt, Alliance Formation in Southwest Asia: Balancing and Bandwagoning Cold War Competition, [in:] R. Jervis, J. Snyder (eds.), Dominoes and Bandwagons: Strategic Beliefs and Great Power Competition in the Eurasian Rimland, Oxford University Press, New York 1991, pp. 53, 69.
[14] Samuel P. Huntington, The Clash of Civilizations? Foreign Affairs, 1993, vol. 72, no. 3, pp. 22-49.
[15] A. Dugin, The Fourth Political Theory, Arktos Media Ltd., Budapest 2012.
[16] T.G. Grosse, Cztery wymiary integracji, op. cit., rozdz. 7 i 8.
[17] Deklaracja wersalska, Nieformalne posiedzenie szefów państw lub rządów, Wersal, 11 marca 2022 r., https://www.consilium.europa.eu/pl/press/press-releases/2022/03/11/the-versailles-declaration-10-11-03-2022/ [29.03.2022].
[18] T.G. Grosse, Francja dość sceptyczna, Rzeczpospolita, 03.01.2022, https://www.rp.pl/publicystyka/art19252011-francja-dosc-sceptyczna[29.03.2022].
[19] Barbara Oksińska, Unijny urzędnik o pieniądzach z KPO: Polska ma jeszcze wiele do zrobienia, Business Insider, 28 marca 2022, https://businessinsider.com.pl/gospodarka/unijny-urzednik-o-pieniadzach-z-kpo-polska-ma-jeszcze-wiele-do-zrobienia/69lq5t0 [29.03.2022].
[20] Por. T.G. Grosse, Starcie cywilizacji? Rzeczpospolita, nr 67 (12222), wtorek 22 marca 2022, s. A6, https://www.rp.pl/opinie-polityczno-spoleczne/art35911961-starcie-cywilizacji [29.03.2022].
Загрузки
pdf
Последствия войны в Украине – перспектива Евросоюза

В воскресенье, 27 февраля (за день до встречи российской и украинской переговорных групп), президент Владимир Путин заявил о приведении в повышенную готовность ядерных сил Российской Федерации. Стоит отметить, что Путин не уточнил, идет ли речь о стратегических или о нестратегических силах. Это был не первый пример стратегического сигнализирования Кремля, касающийся ядерного оружия, во время продолжающегося кризиса. Еще в конце прошлого года Кремль объявил, что ежегодные стратегические учения ядерных сил «Гром», которые обычно проходят осенью, будут перенесены на февраль.

(Фот. Wikimedia Commons)

Накануне кризиса Кремль воспользовался, как кажется, необдуманным заявлением Владимира Зеленского, который в ходе конференции MSC в Мюнхене заявил, что в условиях агрессии России и отсутствия адекватного ответа со стороны западных стран Киев признает положения Будапештского меморандума такими, которые не имеют обязательной силы, что следует понимать (и именно так это было воспринято Россией) как аннулирование Украиной своего решения об отказе от программы приобретения ядерного оружия. В ответ на слова Зеленского как Путин, так и министр обороны России Сергей Шойгу отреагировали более или менее откровенными угрозами, связанными с ощущением торпедирования безопасности России и необходимостью «реагировать на реальную опасность в случае приобретения Украиной оружия массового поражения». Стоит отметить, что слова Путина относились не только к ядерному оружию, но также и к химическому и биологическому, что представляется важным в контексте гипотетических попыток Украины не отставать от России на эскалационной лестнице. Президент России попытался оправдать свои опасения, заявив, что не считает украинские угрозы пустыми и что Киев «обладает значительными компетенциями» в области технологий, необходимых для создания ядерного оружия.

 

Заявление Путина в понедельник очевидно было адресовано также и Западу, который «может помочь Украине получить такое оружие, создавая очередную угрозу для нашей страны». Наконец, в своем выступлении, которое по сути было объявлением войны Украине, Путин сделал еще одно предупреждение, направленное на сдерживание стран Запада от потенциального участия в украинском конфликте, заявив, что «Россия остается одной из самых мощных ядерных держав» а также что «она имеет преимущество в некоторых важнейших современных видах вооружений (…) никто не должен питать иллюзий, что любой потенциальный агрессор потерпит поражение и ощутит ужасные последствия, если попытается напасть на нашу страну». В пятницу в СМИ была опубликована видеозапись, сделанная по словам некоторых обозревателей в районе Московской окружной, на которой запечатлен российский стратегический ракетный комплекс с твердотопливной межконтинентальной баллистической ракетой PC-24 «Ярс», способной нести ядерный заряд. Наконец, в воскресенье по всему миру распространилась упомянутая выше информация о повышении состояния боевой готовности российских ядерных сил.

 

Действия России не должны вызывать удивления в мире как с точки зрения российской декларативной политики (сформулированной в опубликованном 2 июня 2020 года документе «Основы государственной политики Российской Федерации в области ядерного сдерживания»), предыдущих действий России (например, после присоединения Крыма) так и публичных выступлений представителей кремлевской администрации. Россия, начиная с 1990-х годов, когда она отказалась от обязывающего с советских времен принципа неприменения ядерного оружия первой (NFU, no first use), последовательно развивала свои возможности в области нестратегического (предельно кратко можно его охарактеризовать как оружие малой дальности и ограниченной мощности взрыва) ядерного оружия; со временем концепция применения этого оружия на Западе была квалифицирована как доктрина ядерной деэскалации (ang. escalate to deescalate). Как мы отмечали в разделе рапорта «Армия Нового Образца», посвященном проблеме управления динамикой эскалации и российскими ядерными угрозами, эта доктрина предусматривает, что «россияне могут принять решение об использовании ядерного оружия для закрепления территориальных или политических завоеваний, достигнутых в ходе быстрой, в течение нескольких дней или максимум одной-двух недель, военной кампании. Или они также могут попытаться завершить конфликт на приемлемых для себя условиях в тот момент, когда в ходе неудачной кампании поражение становится реальным, что делает невозможным достижение Кремлем своих военных целей. Тогда россияне могут воспользоваться угрозой использования доктрины ядерной деэскалации, чтобы сигнализировать американцам об опасности неконтролируемой эскалации в случае продолжения боевых действий».

 

В разделе рапорта «Армия Нового Образца», посвященной ядерной эскалации, мы констатируем, что характерной особенностью российских угроз применения ядерного оружия в парадигме ядерной деэскалации является то, что они не направлены против страны, относительно которой оно потенциально может быть применено, но прежде всего против его (имеющего ядерное оружие) покровителя — как правило, Соединенных Штатов. Эта концепция основывается на том, что угроза применения Москвой ядерного оружия должна заставить Запад быть готовым пойти на уступки россиянам, в случае отсутствия таковых, в качестве альтернативы, может произойти ядерный конфликт — изначально ограниченный, но с риском неконтролируемой эскалации в случае, если Запад «не отступит». Угрожая применением ядерного оружия в ходе обычного конфликта, россияне преднамеренно и сознательно представляют себя государством, готовым привести к асимметричной и, возможно, неконтролируемой эскалации. Суть российской стратегии ядерной деэскалации — и, следовательно, ее готовности «вступить» в ограниченную ядерную войну — заключается в том, что Томас Шеллинг (ThomasSchelling) однажды назвал «конкуренцией в принятии рисков» (competition in risk taking), где риском является опасность возникновения неконтролируемой эскалации. Россияне верят, что смогут одержать победу в этом соревновании, потому что ставки для них выше, чем для западных стран, и, таким образом, перед лицом российских угроз, которые могут привести к катастрофическому полноценному обмену ядерными ударами, западным столицам придется сказать «пас».

 

Стоит отметить, что этот расчет не относится к стране, ставшей жертвой российской агрессии. Если ставка в игре с Россией — дальнейшее существование государственности (и сохранение дееспособных структур государства, подвергшегося нападению), то сдерживающий потенциал российских угроз ограничен. В отличие от Запада, жертва агрессии может быть готова к тому, чтобы проверить не блефуют ли случайно россияне, особенно если есть основания так полагать. Такую толерантность к риску продемонстрировали украинцы во время текущего конфликта; вскоре после того, как Россия повысила уровень ядерной готовности, министр иностранных дел Украины Дмитрий Кулеба заявил, что это «попытка поднять ставки и оказать давление на украинскую делегацию», и что возможное применение Россией ядерного оружия «станет катастрофой» для мира, но нас не сломит». Таким образом, Кулеба дал понять, что россияне, посредством угроз применить ядерное оружие, пытавшиеся заставить украинцев деэскалировать конфликт и принять некоторые из их требований, потерпели неудачу. Его слова также подразумевали, что, если бы Москва пошла бы на этот шаг, ей пришлось бы применить ядерное оружие не один раз.

 

Однако здесь возникает проблема, поскольку, хотя Украина и сигнализирует о своей готовности проверить российский блеф (или даже продолжать борьбу в маловероятном сценарии реализации Россией ее угроз), есть основания подозревать, что американцы — по понятным причинам — могут не проявить такую же толерантность к риску, что и украинцы. В связи с этим существует опасность, что американцы, если они все же серьезно отнесутся к российским угрозам, могут в каком-то смысле стать инструментом в руках россиян, и, опасаясь, что Москва применит ядерное оружие, они начнут давить на украинцев, чтобы те приняли хотя бы часть условий, навязываемых Кремлем. Роль давления со стороны Запада нельзя игнорировать; похоже, что именно под давлением США и западноевропейских партнеров было принято решение о том, чтобы Украина не отдавала приказ о всеобщей мобилизации до момента начала конфликта, что в результате существенно повлияло на способность украинских вооруженных сил противостоять российским войскам. Поэтому важным вопросом будет восприимчивость руководства украинского государства к давлению Вашингтона, Лондона, Берлина или Парижа. Однако на данный момент Белый дом, похоже, очень сдержан в отношении российских попыток сигнализирования; президент США Джо Байден (Joe Biden) в ответ на вопрос «Должны ли американцы бояться ядерной войны», заданный ему во время воскресной речи, без колебаний ответил: «Нет». В то же время пресс-секретарь Белого дома Джен Псаки (Jen Psaki) заявила на брифинге для прессы, что Соединенные Штаты «не видят никаких оснований для повышения боевой готовности» собственных ядерных сил.

 

Автор по-прежнему скептически относится к возможности применения Россией ядерного оружия в ходе текущего конфликта. Во-первых, Украина является гораздо более слабой страной, не имеющей возможности проецировать силу относительно Москвы и не обладающей ядерным оружием; применение против нее ядерного оружия было бы крайне непропорциональной реакцией и — с точки зрения взаимодействия с Кремлем на международной арене — иррациональной. Нет сомнений в том, что в результате нарушения Россией ядерного табу (и это в ходе агрессивной войны) не только Западу, но, например, Китаю и Индии пришлось бы произвести как минимум глубокое переосмысление и анализ прибылей и убытков, связанных с продолжением сотрудничества с Кремлем, и, вероятно, результатом этого анализа было бы существенное и далеко идущее ограничение такого сотрудничества с Москвой. Во-вторых, хотя может показаться, что в результате провального хода кампании в Украине и последовавшими за ней западными санкциями Россия уже стала изгоем на международной арене, автор статьи считает, что применение Россией ядерного оружия против Украины в целях деэскалации будет иметь последствия гораздо более серьезные, чем те, с которыми Москве приходится иметь дело сегодня.

 

Представляется, что западные санкции были введены так внезапно, пропуская при этом сразу несколько ступеней на эскалационной лестнице (еще в четверг 24 февраля санкции, введенные США и ЕС против России, были еще достаточно символическими), что это заставляет задуматься: они были в меньшей мере плодом холодного расчета, а в большей степени результатом эмоциональной реакции и следствием огромного социального давления, вызванного восприятием кризиса обществами западных стран. Это, в свою очередь, может означать, что с постепенным угасанием эмоций в обществе и среди руководства западных стран (что неизбежно наступит), последствия этих санкций, такие как полноценное выталкивание России в орбиту Китая или стремительно растущие цены на энергоносители и сопровождающая их инфляция, заставят западных лидеров ослабить эти санкции хотя бы частично. Однако применение ядерного оружия сделает невозможным подобного рода действия, навсегда низведя Россию до статуса государства-изгоя. Наконец, хотя на Украину не распространяются гарантии безопасности со стороны Соединенных Штатов или других ядерных держав, Россия должна осознавать, что при применении ядерного оружия, возможно многократного, возрастает реальный риск (в результате ошибки, неправильного расчета или технических неточностей) неконтролируемого обмена ядерными ударами с другими ядерными державами.

 

Россияне могут — и, скорее всего, попытаются — продолжить высылать свои стратегические сигналы, когда их попытки оказать давление на Украину потерпят неудачу, а американцы и европейцы не захотят или не смогут убедить Киев вступить в переговоры и принять, хотя бы частично, российских требования. Если это все-таки произойдет, то можно представить себе последующие выступления Путина и/или других представителей российского правительства (Герасимова, Шойгу), в которых будут сформулированы угрозы в адрес Украины и Запада. Сами россияне могут также культивировать нарратив, согласно которому Владимир Путин становится все более непредсказуемым и безрассудным в отношении того, как обстоят дела в Украине; такая стратегия была предпринята администрацией Ричарда Никсона (Richard Nixon) на рубеже 60-х и 70-х годов прошлого столетия. В то время инсайдеры американской администрации производили представителям Москвы «вбросы», в которых формировалась гипотеза, что Никсон «это сумасшедший, одержимый коммунизмом (…) мы не можем его остановить, он сошел с ума и держится палец на ядерной кнопке». «Безумец Никсон» был классическим примером ядерного „brinkmanship” — то есть балансирования на грани с целью убедить противника в готовности предпринять шаги в направлении неконтролируемой эскалации; Северная Корея в наши дни превратила этот метод в искусство. Возможно, россияне также будут осуществлять сигнализирование в сторону США, заключающееся в дальнейшем повышении степени готовности, рассредоточении ядерных сил и загрузке боеголовок на средства доставки. В более экстремальных сценариях также возможно проведение Россией испытаний ядерного оружия, что, однако, нарушило бы положения договора PTBT (Договор о запрещении ядерных испытаний), но такой поворот событий представляется маловероятным.

 

Во вторник 1 марта, непосредственно перед публикацией данного текста, российские СМИ сообщили о содержании доклада, переданного президенту Путину министром обороны России Сергеем Шойгу, относительно приказа, изданного в предыдущее воскресенье. Шойгу проинформировал Путина о том, что «в соответствии с его приказом, дежурные смены пунктов управления Ракетных войск стратегического назначения, Северного и Тихоокеанского флотов, командования дальней авиации приступили к несению боевого дежурства усиленным составом». Нет ни малейшего сомнения, что это элемент стратегического сигнализирования. О его непосредственном влиянии и значении можно спорить, однако автор считает, что из этого сообщения можно сделать два вывода. Во-первых, Шойгу уточнил, что воскресный приказ Владимира Путина касается именно стратегических ядерных сил России, а не нестратегических или касается одновременно стратегических и нестратегических сил. Эта существенная информация, поскольку обычно предполагается, что при реализации доктрины escalate to de-escalate Россия сначала применит нестратегическое ядерное оружие (NSNW, non-strategicnuclear weapons). Во-вторых, коммюнике Шойгу, как кажется, предполагает, что повышение боеготовности означало увеличение численности личного состава на боевом дежурстве, но не предусматривало эскалационных действий со стороны России, таких как, например, рассредоточение мобильных пусковых установок межконтинентальных баллистических ракет, размещение ядерного оружия на борту стратегических бомбардировщиков или также загрузку боеголовок на средства доставки.

 

 

 

Перевод — Руслан Сивопляс.

Загрузки
pdf
Ядерное сигнализирование в российско-украинской войне

В 90-х годах, когда Украина была вынуждена отказаться от ядерного оружия, доставшегося ей в наследство от Советского Союза, Джон Миршаймер (John Mearsheimer) опубликовал забытый уже сегодня текст, в котором утверждал, что Украина вопреки воле США должна оставаться ядерной державой. По мнению Миршаймера, это должно было обеспечить прочный мир в Европе, так как лишило бы Россию возможности восстановить империю и, как следствие, нарушить европейское спокойствие и порядок.

(Fot. pixabay.com)

В своем тексте почти 30-летней давности Миршаймер очень детально представил плюсы и минусы наличия у Украины ядерного оружия. Однако вывод для него был ясен: если бы Украина имела в своем распоряжении такое оружие, Россия не смогла бы проецировать силу против Украины, поскольку обладание ядерным оружием исключает возможность эффективной проекции силы. Вот почему с его распространением так яростно борются все ядерные державы, и в первую очередь США. Достаточно сказать, что это были времена, когда в Украине были инженеры, создававшие советскую космическую программу, ракетные войска, ядерную энергетику и участвовавшие в развитии других высоко инновационных направлений, в которых Советы старались не отставать от США в период холодной войны.

 

Интересно, конечно, каковы были бы другие последствия обладания Киевом ядерным оружием. Ощущали бы Польша, Турция и Германия тревогу, особенно если Украина оказалась бы быстроразвивающейся страной (в противоположности к тому, что есть в данный момент), оказывающей геополитическое давление на соседей? Это конечно всего лишь домыслы, потому как Украина все же отказалась от своего ядерного оружия, приняв для себя «гарантии безопасности» вытекающее из Будапештского меморандума, которые, как известно, оказались ни к чему не обязывающей формальностью. Урок здесь заключается в том, что отказ от ядерного оружия в обмен на обещание гарантий — не лучшая сделка.

 

Однако человеческие решения имеют фундаментальное значение для будущего страны и ее развития, и элиты этого государства должны нести за них ответственность. Вопреки общепринятому мнению, не все украинцы были готовы отказаться от ядерного статуса. В украинских политических кругах также раздавались голоса, аргументирующие против передачи ядерного оружия. Этот случай чрезвычайно интересен и заслуживает более подробного описания, что уже было сделано некоторое время назад в Strategy&Future в тексте Ридвана Бари Уркосты на английском языке.

Оглядываясь назад, можно рискнуть и утверждать, что ядерная Украина разрушила бы возможность для континентальной консолидации, основанной на соглашении между Францией, Германией и Россией, если Украина была бы в тесных союзнических отношениях с американцами и британцами (после Brexit). Это утверждение применимо также к ядерной Польше.

Печально, насколько западная элита упростила свое мировосприятие в 90-е годы. Советский Союз после 1991 года приравнивался для них к России, и она, в связи с этим, должна была иметь ядерные атрибуты. Но это вовсе не было так очевидным. Украинцы также создавали советскую империю. Усилия их ученых, инженеров и офицеров воплотились в советской ядерной программе и производстве средств доставки ядерного оружия для СССР. Упрощенная формулировка: Россия — это тот же Советский Союз хотя и после «лечения похудением», была воплощена здесь в полной мере.

 

Збигнев Бжезинский (Zbigniew Brzeziński) был прав насчет Украины: ее субъектное усиление за последние 30 лет уничтожило бы континентальную консолидацию, что было бы неблагоприятно для держав Мирового океана. При этом в данный момент такая консолидация может показаться сложной для удержания. Это наблюдение подтверждается также примером газовой игры, которую Россия ведет относительно Европы, добиваясь континентальной консолидации на своих условиях.

На фоне военного маневрирования России вокруг Украины идет борьба, откалиброванная этими силовым переговорами — как назвал их Томас Шеллинг (Thomas Schelling) — в целях энергетического подрыва Европы.

Несколько слов о текущей мировой ситуации, отмеченной огромным глобальным энергетическим дисбалансом.Как известно, американцы при Трампе начали торговую войну с Китаем. На данный момент они не добились в этом противостоянии существенного перевеса. Затем они начали технологическую войну; здесь идет ожесточенная борьба, обе стороны несут потери, возможно Китай в большей мере. Таким образом, лидеры в Пекине уже знают, что Вашингтон взял их на прицел. В частности, министр торговли США в декабре 2021 года открыто признала, что целью США является замедление процесса генерирования инноваций в китайской экономике. Это совершенно шокирующее с дипломатической точки зрения заявление само по себе показывает американский подход к борьбе за мировое господство.

Технологическая война началась эффектным залпом в сторону жемчужины в китайской короне — Huawei, который должен был уничтожить эту компанию.

После этого залпа Пекин больше никогда уже не поверит примирительным декларациям Вашингтона, поэтому китайцы неустанно укрепляют свою валюту, чтобы создать систему защиты против мощного американского оружия, которым является доминирующая роль доллара на мировых рынках (создание такой системы будет очень проблематичным). Наряду с этим китайцы поглотили Гонконг, расправившись с протестами и тем самым унизив американцев, поддержавших эти протесты. В то же время руководство Китая активно трансформирует свою экономику. Если до недавнего времени им приходилось ежегодно обеспечивать более 20 миллионов рабочих мест для людей, мигрирующих из сельской местности в города, то сейчас они вступают в период убывающей рабочей силы. Через несколько лет в следствие неблагоприятной демографии количество рабочих рук будет падать на несколько миллионов в год. Это серьезный вызов для китайской экономики, и он имеет большое значение для игры в треугольнике Китай — Россия — Европа, о которой поговорим чуть позже. Вот уже несколько месяцев мы имеем нарастающий кризис безопасности в Европе, параллельно с масштабным энергетическим кризисом, вызванным Россией, регулирующей поставки газа на европейский рынок.

По нашему (в Strategy&Future) мнению, россияне делают это намеренно, чтобы усилить свое послание странам континентальной западной Европы о том, что без России невозможно решить важнейшие вопросы в Европе, включая энергетическую безопасность, а значит, в конечном счете и вопросы о существовании европейской промышленности и сельского хозяйства. В ближайшие месяцы россияне заработают целое состояние на европейской дани (цены на газ взлетают до небес), которую западноевропейцы, возможно, захотят выплатить Москве, чтобы поддерживать функционирование своей энергосистемы.

В этом месте вернемся ненадолго к Китаю. Сделка с Западом заключалась в следующем: мы производим для вас товары по низким ценам благодаря дешевой китайской рабочей силе, прекрасной и постоянно развивающейся инфраструктуре и дешевой китайской энергии, получаемой в основном за счет угля и атомных электростанций. Энергетический баланс государств OECD (The Organisation for Economic Co-operation and Development) не сильно изменился за последние 15 лет, в то время как китайский резко вырос. Именно поэтому Китай стремился производить дешево для Запада. Другими словами, Запад экспортировал экологическое загрязнение в Китай, но в то же время отдавал предпочтение дешевой продукции, произведенной за счет китайской окружающей среды. Уже несколько лет Си Цзиньпин меняет эту конструкцию, потому что китайцы больше не хотят иметь реки и озера, содержащие всю таблицу Менделеева, смог в городах и свих подрастающих детей, болеющих астмой. Китай все чаще задумывается об экспорте средств производства туда, где у него нет таких проблем. Вот тут-то и появляется Россия, имеющая изобилие сырья, огромные незаселенные пространства за Уралом, и которая могла бы там производить для Китая то, что Китай у себя производить уже не хочет, чтобы не отравлять свою собственную окружающую среду.

 

Как часто говорит Луи Гав (Louis Gave), сегодня Китай и Россия являются идеальными торговыми партнерами: сырье взамен на потребительские товары, промышленные товары и капитал взамен на сырье. В дополнение к этому Россия имеет с Китаем сильный общий интерес — вытеснение США из Евразии. Что немаловажно, Китай может тратить свой гигантский профицит от экспортного производства, скупая американский долг и усиливая тем самым своего стратегического соперника (или хотя бы поддерживая его в тонусе), либо может «прожигать» эти средства в инфраструктуру и инвестиции в Евразии, в том числе и в России, которая имеет двух векторную позицию как в сторону континентальной Европы, пытающейся найти свое место в Евразии, так и в сторону будущего успеха Китая в создании своего экономического пространства и китайского экономического доминирования в Евразии.

Обращаясь в сторону Европы и оставаясь с ней в большей близости, в том числе культурной, Россия может избежать приобретения со временем статуса вассала относительно Китая.Поэтому реализация проекта «Европа от Владивостока до Лиссабона» потребовала бы избавления от американцев, а затем принуждения европейцев к новому пакту безопасности с Россией и новому экономическому пакту.

 

По мнению аналитиков Strategy&Future это главная цель большой стратегии России. Как нам видится — очень амбициозной. Кремль хочет, чтобы Россия была неотъемлемой частью новой Европы, а также западной и северной Евразии, но при этом не была вассалом Китая. Сложность игры заключается в необходимости сначала нивелировать влияние США в Евразии, разрушить атлантическую систему безопасности и навязать новую сделку с европейцами на континенте, что также должно привести к прорыву блокады подобных идей в странах Центральной и Восточной Европе, всегда отдающих предпочтение сохранению и укреплению влияния США.

 

Для России будет лучше с Европой, а России есть что Европе предложить: сырье, пространство для инвестиций и размещения объектов тяжелой промышленности, квалифицированная и дешевая рабочая сила, возросшая военная мощь и даже выборочные технологические инновации в ряде сегментов, таких как вооружение или космическая промышленность. Таким образом доля участия России в европейском проекте будет больше, чем в проекте с Китаем, относительно которого со временем Россия может быть только вассалом.

 

На наш взгляд, игра вокруг Украины является фрагментом этого большего целого: отсюда и переговоры один на один с США, разрушающие доверие Франции и Германии к США и пробуждающие «нездоровые» амбиции континентальных европейцев самостоятельно договориться с Россией; проявлением этого также являются последние идеи Макрона в отношении Москвы.

 

Газовое давление, оказываемое россиянами, призвано дать понять европейцам, что они «обездвижены» в геополитической шахматной игре и что они обязаны, во-первых, платить России газовую дань, а во-вторых, должны в долгосрочной перспективе установить с ней партнерские правила игры. Потому как «лучшее место на Земле» (как думают о своем континенте европейцы) не имеет энергетической независимости, у него нет значительных вооруженных сил, но есть капитал и технологии, а также привлекательный образ жизни.

 

«Лучшее место на Земле» пока не приглашают на переговоры в реальном мире столкновения сверхдержав, оно не доверяет полностью американцам, не имеет собственной армии, не имеет инноваций в масштабах, сравнимых с США или Китаем, оно также не имеет чемпионов цифровой революции или лидеров в сфере четвертой промышленной революции, которая уже «не за горами», тут фактически нет космической отрасли New Space, и наконец, демографические прогнозы европейских стран оставляют желать лучшего. Европа — это также не остров, что обеспечивало бы ей условия безопасности. В результате мы имеем своеобразную драму — по сути Вашингтон и Москва будут решать вопрос о войне и мире в Европе в 2022 году.

Успех России в этой амбициозной игре означает поражение Польши и раскол Запада; для немцев это может означать успех на континенте, прежде всего экономический, а для желающих разыгрывать партии в «мировые шахматы» французов — шанс поучаствовать в игре в Евразии базируясь на концепции новой Европы от Владивостока до Лиссабона.

Согласно данным PGNiG, котировки цен на природный газ TTFDA в настоящее время в 18,3 раза выше, чем средняя цена SPOT в 2020 году, и в 12,6 раз выше, чем в 2019 году. Нужно отдавать себе отчет в том, что это означает в долгосрочной перспективе: деиндустриализация Европы, потому что при таких ценах на энергоносители европейская промышленность не сможет поддерживать свою конкурентоспособность, маржинальность и прибыльность, что заставит некоторых задуматься о переносе своих производств в Россию (или куда-то еще, только куда?) для защиты капитала, своих инвестиций или позиции на мировых рынках.

 

Это, безусловно, означает также проблемы с производством удобрений, для которых нужны большие объемы газа.Что в свою очередь приведет к нехватке продовольствия, росту инфляции, политической дестабилизации, популизму, а если кризис продлится дольше, возможно, даже к разрыву основ действующего в европейских странах общественного договора.

 

У поставщиков энергоносителей на европейских рынках уже есть проблемы с получением кредитных средств на оборотный капитал, застраховать риск при такой ценовой волатильности также крайне сложно; масштабы дисбаланса системы огромны, поскольку рост цен во второй половине 2021 года беспрецедентен. Декабрьский рост цен был остановлен повышением температуры воздуха в Европе и Азии и перенаправлением танкеров с СПГ на терминалы в Европе, что, в свою очередь, стабилизировало цены после того, как спотовые котировки на газ в Европе превысили уровень цен в Азии. Стоит добавить, что китайский министр в этой ситуации приказал подчиненным ему госпредприятиям покупать энергоносители по любой цене. Исходя из вышесказанного можно предвидеть, как это повлияет на цены и понять серьезность момента.

 

В январе 2022 года энергетическая ситуация в Европе остается очень напряженной, а поставки из России, по данным PGNiG, в первые две недели года были на 41 процент ниже, чем годом ранее. Кроме того, на европейский рынок оказывает давление низкий уровень заполнения газа в подземных хранилищах (ПХГ). Есть серьезный риск продления кризиса на следующий газовый год из-за высокой стоимости закупки газа для закачки в ПХГ на сезон зимы 2022/2023. Европейский рынок делает ставку на стабилизацию котировок на уровне 40 евро/МВтч, но только начиная с весны 2023 года, тогда как весной 2021 года котировки были вдвое ниже.

Помимо возврата спроса на допандемический уровень, падения добычи газа в Нидерландах и Великобритании и вынужденной декарбонизации, в газовом кризисе в значительной степени виноват Газпром, который действует таким образом чтобы нарушить рыночные механизмы ценообразования и, как следствие, навязать привилегированные отношения на основе газопровода «Северный поток — 2». Упали объемы поставок газа по всем газопроводам, за исключением «Северного потока —  1». Газпром вообще не резервирует мощности газопровода «Ямал-Европа», который сейчас работает в реверсном режиме, транзит газа в Германию через него также был приостановлен.

Реакция Европы на эти события заключалась в том, чтобы защитить потребителей газа, а не стремиться к концептуальному изменению зависимости от России и к изысканию нового системного решения. Прежде чем солнечная энергии станет доступной для прогнозируемого хранения, а аккумуляторы нового типа вызовут энергетическую революцию, которую мы все ожидаем, пройдет некоторое время, а в этот период россияне разыграют свою партию картами, которые становятся все более и более очевидными.

 

Европейские правительства спасаются максимальными ценами, государственными гарантиями для поставщиков энергии и газа, временным замораживанием цен на газ, компенсациями для газовых компаний, кредитами для поставщиков газа на оборотный капитал от государственных финансовых учреждений, таких как немецкий KfW, механизмами поддержки домохозяйств и даже, как и в Италии, компенсируя коммунальные расходы отдельным категориям граждан непосредственно из государственного бюджета.

 

Становится все более очевидным, что после Brexit континентальная игра о субъектности подталкивает страны Западной Европы к сотрудничеству с Россией и Китаем, даже по такому вопросу как газ, и происходит это вследствие отсутствия какой бы то ни было реальной альтернативы. И во всем этом застряла наша дорогая Отчизна, зажатая между геополитической Сушей и Морем, между силами Мирового океана и Континента.

Россия «нависает» своими танковыми дивизиями над нашей частью Европы, она также имеет мощные рычаги воздействия за счет энергоресурсов, и помимо этого она может оказаться ключевой для Европы в ее стратегии по отношению к растущей мощи Китая. Таким образом, у России есть три мощных рычага воздействия на Европу, от которых, собственно, и зависит европейская общественно-политическая стабилизация. Россия возвышается над «лучшим местом на Земле» и нажимает на рычаг управления.

Отчетливо видно, что «Северный поток — 2» должен стать убийцей независимости Центральной и Восточной Европы, вытесняя ее на периферию в рамках договоренностей между Россией и, например, Германией. Цель строительства «Северного потока — 2» не в том, чтобы обеспечить необходимые поставки газа в Европу, а в том, чтобы исключить из цепи поставок существующие в Польше и Украине газовые маршруты, так как эти страны являются естественными союзниками Соединенных Штатов и сторонниками присутствия США в Европе. Без американского влияния на поведение Германии и России Польше будет трудно вести собственную игру о субъектности в нашей части мира.

Загрузки
pdf
Украинское ядерное оружие, большой энергетический кризис и „лучшее место на Земле”
Загрузки
pdf
Украинское ядерное оружие, большой энергетический кризис и „лучшее место на Земле”

Майкл Дж. Мазарр (Michael J. Mazarr), анализируя в 2015 году конфликты в „серой зоне” (grey zone) в рамках проекта, инициированного Институтом стратегических исследований (Strategic Studies Institute) и концентрирующегося на изменяющейся природе современных конфликтов, попытался сформулировать семь гипотез о будущем.[1]

Кажется, что настало самое время о них вспомнить. 

 

[1] Michael J. Mazarr, Mastering the Grey Zone: Understanding a Changing Era of Conflikt, SSI and U.S. Army War College Press, December 2015.
(Фот. pxhere.com)

Во-первых, с увеличением числа государств, которые можно охарактеризовать как „самоограничивающиеся ревизионисты”, количество конфликтов в серой зоне в ближайшие годы будет возрастать. Такие субъекты, как Китай, Россия или Иран, а также в меньшей степени Турция и Бразилия заинтересованы в ревизии мирового порядка или, по крайней мере, некоторых его сегментов. Основная цель их деятельности — не свержение глобальной системы норм и принципов, как предсказывал Мазарр в 2015 году, а коррекция ее таким образом, чтобы их относительная позиция в этой системе возрастала. Следовательно, мы не будем иметь дело с фронтальной атакой, подобной той, которая была совершена много лет назад Третьим рейхом, так как этот тип ревизионизма чаще всего заканчивается открытым крупномасштабным вооруженным конфликтом, а столкнемся с применением градуалистических стратегий, поэтапных и нетрадиционных инструментов для изменения регионального, а в последующем и глобального баланса сил. Лучшим средством такого рода политики являются действия в „серой зоне”, ниже порога войны.

 

Во-вторых, как пишет Мазарр, „стратегии действий в серой зоне заставляют формулировать новую теорию конфликта”. В первую очередь потому, что намерение атакующей стороны, ревизионистского государства, такого как Россия или Китай, состоит в том, чтобы поставить государство, являющееся объектом давления, перед «стратегической дилеммой». Традиционный военный ответ в новых реалиях может не сработать и даже оказаться контрпродуктивным. Такой ответ требует сосредоточения на концентрации войск, темпе действий и скорости принятия решений, в то время как конфликты в серой зоне регулируются совершенно иными правилами, и поэтому на них следует реагировать иначе. Базовыми механизмами конфликта в серой зоне являются:

 

  1. Подчинение военных целей политическим интересам. Иначе говоря, использование вооруженных сил, proxy и парамилитарных формирований не направлено на разрешение конфликта в ходе одноразового решающего сражения, как это происходит в традиционной войне после подавления сил противника и его воли к сопротивлению. В этом случае цель агрессии, включая использование военного аргумента (силы), состоит в создании новых политических факторов, которые могут быть разыграны атакующим государством.
  2. Успех операций в серой зоне зависит от способности страны их осуществляющей удерживать конфликт ниже уровня традиционной войны (кинетический конфликт). Это означает, что не скорость и решительность в действиях имеют ключевое значение, а то, что можно охарактеризовать как «стратегическое терпение», то есть способность осуществлять действия в течение длительного времени сбалансированным образом, в то же время вводя оппонента в заблуждение, когда фазы эскалации конфликта переплетаются с периодами деэскалации, в целях ослабления бдительности и мобилизации другой стороны.
  3. В конфликтах, осуществляемых в серой зоне, возрастает важность координации действий во многих доменах, как военных, так и до сих пор рассматриваемых в категориях ответственности других подразделений, таких как пограничная служба, полиция, пожарные бригады, а также и полностью гражданских служб — политическая и нарративная сферы.
  4. Конфликт в серой зоне стирает разграничение на военную и гражданскую сферы ответственности. Это означает, что лица, руководящие обороной „должны четко определить, что является направлением их основных усилий”[1], а что лишь опцией или возможностью. Необходимость такого рода решений возникает в связи с тем, что традиционные формулы реагирования в конфликтной ситуации в новых реалиях перестают работать.
  5. „В большинстве случаев все будет зависеть от эффективного нарратива, который будет широко акцептирован, по крайней мере, в целевых популяциях (…). В классических военных операциях безусловные победы могут быть достигнуты государствами с совершенно неэффективным нарративом. В серой зоне это будет редкостью”.
  6. Проведение кампании в серой зоне потребует масштабного инновационного подхода как на стратегическом и оперативном, так и на техническом уровнях. Быстро меняющаяся ситуация «в поле» будет вынуждать к столь же быстрой и эластичной реакции. Это означает, что в долгосрочной перспективе больше шансов на успех имеет сторона конфликта с лучшей, широко понимаемой ситуационной осведомленностью и более быстрыми, а также более инновационными способами реакции в отношении происходящего.
  7. Успех или неудача столкновения в „серой зоне” связаны с наличием комплексной системы безопасности страны и единством общества. „Соперники в конфликте в серой зоне будут в большей мере обращать внимание на сильные и слабые сторонам оппонента, нежели на качество используемых инструментов. Например, когда государство характеризуется ослабленным политическим единством, соперники могут использовать это как основу для построения агрессивных нарративов и дестабилизации государства”[2].

 

В-третьих, как прогнозировал Мазарр в 2015 году, конфликты в серой зоне, прежде всего потому, что они целевым образом реализуются ниже порога традиционной кинетической войны, будут сопряжены с проблемами атакованной страны в оценке ситуации, находится ли она в состояние войны или мира. Это будет иметь существенные последствия, в первую очередь, в случаях, когда речь идет об институтах правового характера, которые сложно адаптировать к реалиям „полутени” или „серой зоны”. Государства, подвергшиеся атакам такого типа, будут вынуждены разработать формальный подход для определения того, как и какими правовыми инструментами реагировать на возникающие угрозы.

 

В-четвертых, конфликты в серой зоне увеличивают, по мнению Мазарра, риск возникновения крупномасштабного конфликта. В основном это связано с тем, что намерения противника намеренно размыты, неясны, непрозрачны, а инструменты, которые он использует, не конвенциональны. Атакуемой стороне, особенно в ситуации, когда коммуникационные каналы заблокированы, сложно оценить, что на самом деле происходит. Объективно это увеличивает риск неадекватной, чрезмерной реакции, возникновения опасных инцидентов и, как следствие, случайной эскалации конфликта.

 

В-пятых, кампания, проводимая „в серой зоне”, в долгосрочной перспективе подрывает эффективность американской политики сдерживания, что, по-видимому, и является намерением стороны, применяющей такого рода инструменты.

 

В-шестых, конфликты в серой зоне нелегко свести исключительно к военному измерению. Их результат детерминируется большим количеством факторов, в основном невоенного характера. Успех военной кампании не означает финального результата, как в традиционном вооруженном конфликте. В этом случае факторы социального, политического и нарративного характера имеют большее значение, чем эффективность и возможности вооруженных сил.

 

И наконец, седьмое, как писал Мазарр, агрессия „в серой зоне” имеет также свои ограничения. Концентрация ревизионистских государств на уровне ниже открытого военного конфликта в ситуации неуступчивости другой стороны может не привести к желаемым результатам, а только означать продолжающееся состояние напряженности, что в долгосрочной перспективе будет оказывать негативное влияние на международное положение государства, использующего такую стратегию.

 

Прогнозы, сделанные 6 лет назад американским экспертом, в большинстве своем подтвердились. Пограничный конфликт между Беларусью и странами восточного фланга НАТО, наблюдаемый в последние недели и все еще продолжающийся, мы можем легко квалифицировать на основе типологии, сформулированной Мазарром, как „операцию в серой зоне”. Однако остается открытым другой вопрос. Имеем ли мы дело с определенной фазой российской операции стратегического характера, с деконструкцией пространства безопасности в нашем регионе Европы или с изолированным, инцидентным событием? Наконец, какова перспектива превращения нынешнего приграничного конфликта в открытое противостояние военного характера?

 

В этом контексте, однако, стоит обратить внимание на то, что в свете соображений американских стратегов нацеленность государства-агрессора на действия ниже порога ст. 5 Договора НАТО не означает, что в более интенсивной фазе конфликта оно не будет обращаться к инструментам в форме прямого военного давления.Антулио Дж. Эчеваррия II сформулировал тезис[3] о том, что на самом деле действия в серой зоне, также именуемые стратегией более слабых стран, которые не хотят рисковать крупномасштабной войной, являются ответом на американский способ ведения боевых действий, в котором основной упор делается на так называемуюфазу III операции, заключающуюся в достижении господства на поле боя, что должно гарантировать успех в решающем столкновении, определяющим долю всего конфликта. Противник таким образом использует лазейку в американском планировании военных операций. Армия США, стремясь к господству, имеет склонность к «чрезмерному» вовлечению, при этом, как он отмечает, „господство не всегда возможно или даже необходимо.Большинство целей можно достичь без доминирования, а это означает, что время и энергия тратятся для достижения ненадлежащих целей”.[4]

 

Российские стратеги и военные теоретики, на основе анализа американских кампаний против Ирака, уже в начале этого тысячелетия заметили слабые стороны американского способа ведения войны.[5] Они включают, по их мнению, коалиционный характер ведения боевых действий, который значительно увеличивает время принятия решений, а трения между партнерами по коалиции являются потенциальным источником слабости, отсутствие информационной и наррационной подготовки, а также стремление к значительной концентрации сил и средств в ходе кампании для того, чтобы доминировать над противником. Однако после достижения решающего успеха сохранение такого значительного, как для фазы III операции, потенциала в течение длительного времени невозможно, что затрудняет достижение политических результатов и означает, что „время работает против” Соединенных Штатов, неспособных получить политические дивиденды от своего военного успеха. Как писал Андрей Кокошин в 2006 году, командование на современном поле боя невозможно без получения преимущества в организации и управлении информационными потоками. Однако, по его мнению, информационное преимущество не может быть использовано без одновременного достижения интеллектуального превосходства, выраженного в стратегической, оперативной и тактической инициативе командования. Особенностью современной войны, по мнению Кокошина, является ее асимметрия, заключающаяся в том, что „одна из сторон конфликта использует новые формы и методы ведения войны, при этом другая сторона в то же самое время воюет по правилам ведения войны предыдущего периода”.

 

Операции в серой зоне не означают отказа от использования традиционного военного инструментария или уклонения от конфликтов кинетического характера. Мы можем только говорить о более низкой интенсивности действий, стремлении сократить продолжительность конфликта и охватываемого им пространства, а также о концентрации внимания на нижних ступенях эскалационной лестницы, сохраняя при этом возможность эскалации и реализуя стратегию «свершившихся фактов». Российская Федерация уже получила преимущество в новых сферах, в частности, она разработала инструментарий воздействия в асимметричных конфликтах, которые ведутся ниже порога кинетической войны старого типа. Как отмечают Лайонел Бинер (Lionel Beehner) и Лиам Коллинз (Liam Collins) из Института современной войны (Modern War Institute), Россия использует в своих операциях «стратегическую смесь» традиционного подхода, в котором успех определяется как захватом территории противника, так и уничтожением его сил, а также современные, асимметричные формы воздействия, применяющие аргумент военной силы только как крайнюю меру. Целью этих последних операций является дестабилизация внутренней ситуации атакуемого государства и лишение его воли к сопротивлению.[6]

 

Как уже отмечал Мазарр в 2015 году, операции в серой зоне также означают существенную степень тактических и оперативных инноваций атакующей стороны, которая ищет новые формы воздействия и способы достижения своих стратегических целей. На одну из таких формул указал Джахара Матисек (Jahara Matisek), действующий офицер службы ВВС США и аналитик, специализирующийся на тематике войн нерегулярного характера, происходящих в основном «в серой зоне». В статье под названием „От маленьких зеленых человечков до маленьких голубых касок: образ будущей российской агрессии и что мы можем с этим сделать”[7] он выдвигает несколько тезисов, на которые следует обратить внимание. Во-первых, он считает, что россияне всегда отличались большой стратегической и оперативной изобретательностью при планировании и осуществлении агрессии против соседних, признаваемых враждебными государств. Атакуя Грузию, они прикрывались защитой находящихся под угрозой этнических меньшинств, оккупируя Крым, предприняли отправку туда так называемых «маленьких зеленых человечков», наконец, на Донбассе появились условные «трактористы и комбайнеры», которые пересели с сельскохозяйственной техники на танки. Совсем иначе выглядело вторжение России в Сирию, не говоря уже о ее участии в конфликте в Ливии и в странах Африки к югу от Сахары. Всегда есть что-то новое. Россияне не заходят в одну и ту же реку дважды, поэтому, планируя агрессию, например, против прибалтийских государств, как пишет об этом Матисек, они, вероятно, будут применять некую иную формулу. Следовательно, необходимо, и это первый вывод, думать не о том, что Москва делала в прошлом, потому что это вряд ли повторится, а проанализировать ее текущую деятельность и подумать о том, что она может сделать в будущем, пытаясь привести в замешательство своих геостратегических противников.

 

По словам американского эксперта, мы уже имеем дело с последовательностью мероприятий, предпринятых Россией и ее союзниками, которые направлены на создание благоприятной с точки зрения потенциальных действий и предполагаемой агрессии среды безопасности. И это второй важный вывод, сформулированный Матисеком. Даже если Россия не намерена предпринимать агрессивные действия в ближайшие несколько недель или месяцев, она в данный момент уже пытается сформировать среду, в которой она будет действовать, таким образом, чтобы шансы на окончательный успех были выше. В этом смысле Москва не только накапливает опыт, но и влияет на реальную ситуацию в странах, рассматриваемых в категориях объектов возможной агрессии.

 

Агрессия, которая в условиях современного конфликта, где все происходит перед камерами мировых телеканалов, должна носить «быстрый и неоднозначный» характер. Только так агрессор сможет достичь своих стратегических целей — действовать решительно, энергично, размывая картину ситуации, маскируя и скрывая свои намерения с целью дезорганизации линии обороны противника, в первую очередь лишая его возможности достоверно оценить «что происходит», а затем направить его энергию на другие, менее важные цели. Для того, чтобы этот тип «стратегической маскировки» стал возможен, сначала необходимо перехватить инициативу в информационной сфере, навязать доминирующий нарратив и собственную интерпретацию ситуации. В случае стран Балтии, ситуацию в которых анализирует Матисек, такого рода деятельность уже началась. Во-первых, Россия значительно усилила свое кураторство, в том числе финансовое участие, в поддержке русскоязычных организаций, объединяющих национальные меньшинства. Во-вторых, инициировав создание Baltic Media Alliance с местонахождением в Лондоне, Москва консолидировала контролируемые ею медиа-активы и интенсифицировала их деятельность. Стоит подчеркнуть, что ориентиром российской стратегии не является доминирование в нарративно-медийном пространстве, при этом для достижения стратегических целей России достаточно иметь два медийных ресурса в стране, ставшей жертвой агрессии. Эти ресурсы будут создавать противоречивые и взаимоисключающие нарративы, что в свою очередь будет затруднять понимание того «что происходит», препятствовать социальной мобилизации и консолидации вокруг защиты находящейся под угрозой государственности и, наконец, осложнит, а оптимально сделает невозможным поддержку со стороны союзников. После того, как Москва добьется извращения внешнего восприятия государства, подвергающегося давлению, спровоцирует конфликты внутри его элит и создаст препятствия для получения союзнической поддержки, она может подумать о переходе к следующей фазе операции, то есть к классической политике «свершившегося факта».

 

В качестве примечания стоит отметить, что между условной фазой I и фазой II не существует автоматической последовательности. Если государство, подвергающееся асимметричному давлению, согласится с предложениями Москвы о новой схеме отношений, реализация более агрессивного сценария не является предрешенной. Но как, по мнению американского аналитика, такого рода игра могла бы выглядеть в случае стран Балтии? „Российские агенты инфильтруются в города восточных регионов стран Балтии, где присутствует русскоязычное большинство, и создают ложный кризис — например, конструируя нарратив о правительственных войсках, нападающих на граждан только за то, что они говорят по-русски. Эти кризисные события объединяются с масштабной российской информационной войной в социальных сетях, в рамках которой распространяются фейковые новости и дипфейки, провоцируя беспорядки и разжигая общественные протесты против якобы репрессивного правительства. В то же время российские агенты планируют и организуют акции протеста против местных чиновников и представителей служб, также формируя нарратив на эту тему и транслируя его за пределы страны”. Речь идет как о дестабилизации внутренней ситуации в стране, подвергающейся атаке, так и об усилении нарратива о репрессивных, превышающих принятые стандарты, действиях правительства и служб атакованного государства. Воспользовавшись информационной неразберихой, нестабильной ситуацией, а также сообщениями о жертвах и гуманитарном кризисе, описывает гипотетическую ситуацию Матисек, Россия, например, совместно с Беларусью, информирует мировое общественное мнение о том, что она направляет в дестабилизированный регион военную миротворческую миссию и солдат, целью которых является предотвращение гуманитарной катастрофы и прекращение репрессивной политики правительства страны, подвергшейся нападению. Чтобы скрыть реальную картину эти солдаты используют символику миротворческих сил ООН, а Россия сообщает, что она добивается мандата от Организации Объединенных Наций, чтобы иметь возможность действовать. Однако она не может ждать, потому что на кону жизни многих невинных людей, в том числе, конечно же, женщин и детей. В то же время, как описывает гипотетическую ситуацию американский эксперт, российские войска заглушают электронные сигналы и блокируют частоты, на которых осуществляется коммуникация между подразделениями НАТО, чтобы отсрочить участие Альянса в противостоянии. В оккупированной приграничной зоне, например, шириной до 50 км, россияне создают свою телекоммуникационную инфраструктуру, чтобы усилить контроль над информационной сферой и увеличить свое собственное нарративное доминирование. В такой ситуации россияне также используют все имеющиеся в их распоряжении инструменты давления, включая энергетическую зависимость западноевропейских стран от собственных поставок. Цель таких мероприятий состоит в том, чтобы убедить НАТО не предпринимать военной интервенции, которая, в свете нарративного преимущества Москвы, может быть представлена как нападение на миротворческие силы, использующие символику ООН, при выполнении гуманитарной миссии.

 

Джахара Матисек указывает также, что, когда его исследовательская группа, связанная с аналитическим центром «Homeland Defence Initiative» во главе с бывшим заместителем начальника штаба ВВС США генералом в отставке Кристофером Миллером (Christopher Miller), презентовала этот сценарий представителям министерств обороны Литвы, Латвии и Эстонии, ответом был скептицизм и утверждение, что такая модель агрессии России «является незаконной». Он пишет, что такая позиция немного напомнила ему настроение украинцев перед событиями 2014 года, которые также верили в силу Будапештского меморандума и сомневались, что «россияне осмелятся». Матисек завершает свои размышления общим замечанием, которое он адресует лидерам коллективного Запада. Так, по его мнению, „В обозримом будущем Россия останется могущественной державой, и западные лидеры должны быть готовы предвидеть многие возможные формы будущей российской агрессии, включая тот факт, что силовые действия России будут закамуфлированы. Неспособность осознания этого, а также неадекватная оценка возможностей и намерений России легко может означать, что Соединенные Штаты и НАТО снова окажутся в ловушке, когда Путин изобретет еще один неожиданный трюк”.

 

С этой точки зрения, российские операции „в серой зоне” следует рассматривать как начальную, возможно, подготовительную фазу действий, которые именуются «нарезкой салями» (salami slicing) или политикой «свершившегося факта» (faits accompli). Ричард В. Маасс (Richard W. Maass), профессор политологии и международных отношений, опубликовал на страницах Texas National Security Review статью[8], в которой доказывает, что русские уже реализуют «стратегию салями» — хорошо продуманную и методично осуществляемую последовательность действий, которые должны в результате привести к изменению геостратегического статуса нашей части Европы. Стратегия салями, по словам Маасса, не является исключительно российским изобретением, другие страны, в том числе США, стремящиеся отвоевать Флориду у Испании в начале XIX века, эффективно прибегали к аналогичным методам.

 

Как пишет Маасс, „Тактика салями является привлекательным вариантом стратегии «ниже порога большой войны» для экспансионистских держав — проводя политику повторяющихся, ограниченных свершившихся фактов, они могут расширить свое влияние, избегая потенциальной эскалации”. На Западе часто считают, что политика Владимира Путина по сути своей оппортунистическая. Он ищет возможности и наносит удар там, где не ожидает сопротивления. Ричард В. Маасс, однако, придерживается другого мнения и считает, что мы имеем дело с осознанными действиями, стратегией на государственном уровне, реализуемой небольшими шагами, которые, казалось бы, не связаны друг с другом, но внимательный наблюдатель, следящий за политикой Москвы с определенной точки зрения, легко определит повторяющийся узор и общую схему.

 

Стратегия салями результативна по нескольким причинам. Во-первых, восстановление status quo ante, например, до агрессии в Донбассе или отделения Абхазии, не говоря уже о Крыме, обойдется очень дорого, особенно с учетом поддержки, оказываемой этим территориям со стороны России. Речь идет не только о финансовых вопросах, но и о необходимости мобилизации огромных сил и ресурсов, а также о возможной перспективе крупномасштабной войны, что затрудняет политику государства, рассматривающего варианты по противодействию российским «свершившимся фактам». Это означает, и это вторая причина, по которой этот тип стратегии настолько привлекателен, что восстановить положение, существовавшее до агрессии, представляется маловероятным. Наконец, в-третьих, цели для удара выбираются таким образом, чтобы шансы на успех были больше, чем в других случаях. Либо мы имеем дело со слабо защищенными территориями, либо Москва предпринимает агрессивные шаги в тот момент, когда страна, являющаяся объектом враждебных действий, находится в кризисе, либо у россиян есть локальные союзники, как это было в случае с Крымом или Донбассом. Наконец, стратегия «свершившегося факта» начинает реализовываться в тот момент, когда появляется возможность поживиться очередной добычей. Следовательно, речь идет не об окончательном урегулировании вопроса, а об определенном процессе, который, даже если бы он был растянут на многие годы, направлен не на ограниченные территориальные приобретения, а на геостратегические изменения гораздо более глубинного характера. В этой стратегии не идет речь о захвате всей или части территории противника, акцент ставится на дезинтеграцию всей системы. В случае российской политики мы имеем дело с нескрываемым стремлением подорвать нынешний геостратегический статус, в том числе с точки зрения безопасности, всего региона Центральной Европы, о чем Путин открыто говорил на последней расширенной коллегии Министерства иностранных дел Российской Федерации.[9]

 

Маасс считает, что подобную стратегию реализуют такие государства, как Россия, убежденные как в антагонистическом характере международных отношений, которые рассматриваются ими в терминах противостояния, и даже войны, так и в том, что это противостояние будет продолжаться еще долгое время. Фактически, мы имеем дело с восприятием мира в категориях «Win-Lose», при котором страны преуспевают только в том случае, если противник терпит поражение. Тогда политика свершившегося факта (faits accomplis),заключающаяся в изменении статус-кво небольшими шагами, но реализуемая последовательно, таким образом, чтобы избежать большего столкновения, с точки зрения агрессивного государства имеет смысл. Государство, которое подвергается атаке, сталкивается с необходимостью сделать болезненный выбор — принять новые реалии или начать широкомасштабную войну. Такая ситуация также позволяет Москве переформатировать нарратив на предмет того, кто является агрессором. В случае, если ее территориальные «завоевания» охватывают области, имеющие ключевое значение для функционирования атакованного государства, попытка вернуть их силовым путем может и будет представлена ​​в российском нарративе в терминах агрессивных действий, так как происходит эскалация конфликта. В настоящее время это касается Донбасса, ранее активность Грузии в отношении Южной Осетии представлялась аналогичным образом, но такой подход можно будет применить и в других ситуациях. Ключевым фактором успеха «стратегии салями» является соответствующая калибровка предпринимаемых действий. Чем менее угрожающими они выглядят и чем лучше можно закамуфлировать картину происходящего, а также замаскировать того, кто на самом деле предпринимает враждебные относительно атакованного государства шаги, тем лучше. Идея состоит в том, чтобы ослабить решимость другой стороны и сделать ее вооруженный ответ маловероятным. Само собой разумеется, что любая нация, чья столица подвергнется нападению, будет сражаться. Но это не так очевидно, когда осуществляется вторжение и оккупация маргинальных, малонаселенных, периферийных и отдаленных районов. Скандинавы будут сражаться с российской агрессией, если удар будет направлен по их столицам, но если россияне захватят участок земли на крайнем севере, где никто не живет, будет ли их решимость такой же?

 

Наконец, как отмечает американский исследователь, тактика салями — это политика, и поэтому ее не следует рассматривать только через призму достигнутых результатов. Это означает, что свершившийся факт реализуется даже тогда, когда шансов на финальный успех мало или их нет вообще. Речь идет об ослаблении потенциального противника, усыплении его бдительности, запуске процесса на исчерпание его сил, получении разведывательных данных или тестировании того, как противник реагирует на вызовы. Тот факт, что атакованная сторона была в состоянии защитить себя, не означает, что в будущем подобного рода действия предприниматься не будут.Рецидив аналогичных действий маловероятен, скорее следует ожидать повторения в измененной форме.

 

Описывая стратегию салями, Ричард В. Маасс ссылается на результаты проведенных учеными исследований, которые, анализируя все приведшие к территориальным изменениям конфликты в мире после 1918 года, пришли к выводу, что границы сдвигались как результат использования стратегии салями и политики свершившегося факта в девять раз чаще, чем в результате открытой войны. А это означает, что мы имеем дело с некоей универсальной моделью поведения государств в спорных, конфликтных ситуациях или когда они реализуют агрессивную политику. Относительное спокойствие последних 30 лет, связанное с окончанием холодной войны и завоеванием США гегемонистской позиции в мире, было скорее отклонением от исторического правила. Теперь времена изменились, и мы должны быть лучше подготовлены к тому, чтобы иметь дело с такого рода стратегией, потому что мир, вероятно, будет гораздо чаще сталкиваться с ней в ближайшие годы. Каким же образом реагировать на «стратегию салями», реализуемую Москвой?

 

Маасс сформулировал 5 принципов, которые, по его мнению, создают инструментарий эффективного сдерживания такого типа политики. Во-первых, если ключевым с точки зрения агрессора условием успеха политики свершившихся фактов, является повышение порога «отвоевания» или, скорее, предотвращения того, что произошло с атакуемой стороной, то разумная политика в реализации потенциальной жертвы агрессии состоит в первую очередь в заблаговременном расширении арсенала возможных ответов на агрессию. Ведь если единственным инструментом, который можно использовать, остается крупномасштабная война, то принять решение о ее начале будет непросто. Однако, если мы сможем сконцентрировать удары на слабых местах агрессора, не эскалируя конфликт до уровня региональной войны, наши шансы увеличиваются. При этом необходимо сначала эти цели идентифицировать, а затем уметь их использовать. Не менее важно не допустить реализации агрессором второго условия эффективной политики свершившихся фактов — беспрепятственного захвата атакуемой территории. Просто при любых обстоятельствах необходимо обороняться и не показывать признаков колебаний. Политика свершившегося факта, независимо от того реализуется она вооруженными силами, «зелеными человечками» или потоками мигрантов, если она не способна вызвать изменения «в поле», является неэффективной политикой. Чтобы избежать риска повторения, необходимо приложить много усилий для достижения по этому вопросу общественного консенсуса «у себя дома». Как пишет Маасс, „бдительность в отношении очередного нападения хищников зависит не только от эффективной дипломатии, но и от сохранения консенсуса во внутренней политике, который никогда не следует принимать как должное, особенно когда на карту поставлены периферийные интересы”.

 

Наконец, как указывает американский ученый, если мы хотим помешать агрессору снова применить стратегию салями, мы должны иметь возможность посылать недвусмысленные сигналы стратегического характера, что требует как внутреннего единства и решимости, так и разработки для этой цели соответствующего инструментария, например, в виде коммуникационных каналов и дипломатических отношений.

 

Стратегия салями, политика свершившихся фактов или действия в серой зоне также являются войной, но осуществляются с использованием различных инструментов. Перспектива полномасштабного конфликта при этом уменьшается, что не означает, что она равна нулю. Открытие «окна возможностей», которым с российской точки зрения может быть, например, участие Соединенных Штатов в войне с Китаем по поводу Тайваня, может побудить Москву предпринять открыто агрессивные действия и начать «небольшую победоносную войну», которая изменит геостратегическую географию нашей части Европы. Это означает, что Польша должна быть готова к обоим предполагаемым обстоятельствам, как к хроническим конфликтам в серой зоне, так и к открытой военной агрессии. Похоже, что, хотя мы и помним о последней варианте, к противодействию агрессии на более низких уровнях эскалационной лестницы мы недостаточно подготовлены. Было бы целесообразно, чтобы наши вооруженные силы и, в более широком смысле, государство также приобрели способность реагировать на такого рода угрозы.

 

 

 

 

 

[1] Там же, стр. 104–105.
[2] Там же, стр. 106.
[3] Antulio J. Echevarria II, Operating in the Gray Zone: An Alternative Paradigm for U.S. Military Strategy, US Army War College, January 2016
[4] Там же, стр. 15.
[5] Андрей А. Кокошин, О политическом смысле победы в современной войне, Москва 2004, Андрей А. Кокошин, О революции в военном деле в прошлом и настоящем, Москва 2006,
[6] Lionel Beehner, Liam Collins, Dangerous  Myths, Ukraine, and the Future of Great Power Competition, US Army War College,  https://mwi.usma.edu/dangerous-myths-ukraine-and-future-of-great-power-competition/ (23.11.2021)
[7] https://mwi.usma.edu/from-little-green-men-to-little-blue-helmets-imagining-the-future-of-russian-aggression-and-what-to-do-about-it/(23.11.2021)
[8] https://tnsr.org/2021/11/salami-tactics-faits-accomplis-and-international-expansion-in-the-shadow-of-major-war/ (23.11.2021)
[9] http://kremlin.ru/events/president/news/67123 (23.11.2021)
Загрузки
pdf
Операции „в серой зоне”, перспективы военного конфликта и политика Польши

Прошло уже 100 лет со дня подписания Рижского мирного договора, который положил конец нашей войне на Востоке с Советской Россией и установил систему взаимоотношений в нашей части мира на следующие 20 лет. Затем, наряду с Тегераном, Ялтой и Потсдамом, а также в связи с окончанием Второй мировой войны, он закрыл раздел ягеллонской политики польского государства. По крайней мере, так могло бы показаться.

Дворец Черноголовых в Риге — место подписания договора, которое произошло 18 марта 1921 года в 20.30 (фото: Wikipedia)

Польша выиграла войну, но проиграла мир. Так можно резюмировать ход военных действий и результат мирных переговоров. Не хватило еще одной битвы где-то у Смоленских ворот, под Оршей или Витебском. Такая битва вытеснила бы Россию за Днепр и Двину. Однако для этого не хватало соответствующих сил, как политических, так и военных, хотя относительно того, действительно ли это было так, дискуссии все еще продолжаются. Первоисточники не дают однозначного ответа, что Юзеф Пилсудский (а именно он был тем, кто принимал решения) «чувствовал» осенью 1920-го и весной 1921-го годов, когда речь шла о конкретной расстановке сил. Именно Пилсудскому пришлось взвешивать аргументы, на основании которых нужно было принимать решения о войне, мире и геополитической структуре Восточной Европы. Он принимал их, основываясь на собственном прочтении ситуации и соотношении сил, часто интуитивно, ибо как могло бы быть иначе. Гораздо легче судить о таких решениях спустя сто лет, имея в своем распоряжении архивные ресурсы и, прежде всего, знания о том, как развивалась история в дальнейшем. Ответственность лежит на конкретном политическом деятеле, который должен принять решение в течение определенного времени, основываясь на собственной оценке ситуации. Это непросто, поэтому и политика – дело трудное.

Польша проиграла мир, а сам Пилсудский был разочарован Рижским мирным договором. Гедройц (Jerzy Giedroyć) даже утверждал, что после подписания договора Пилсудский стал другим человеком, закрытым для других, не верящим в прочность польского государства. Он чувствовал, что существование Польши было недолговечным, что ему не удалось построить новый, благоприятный баланс сил на Балтийско-Черноморском помосте, который навсегда вывел бы Россию за пределы европейской системы путем создания федерации государств, отделяющей ее от Европы.

По разным причинам война не привела к созданию федерации, несмотря на киевскую экспедицию и поддерживаемые Польшей попытки Украины получить независимость, а также великие победы польской армии под Варшавой и на реке Неман. Общество, уставшее от семи лет непрерывной войны, огромных экономических потерь и военных разрушений, не поддержало федеративный план по консолидации всего пространства Междуморья. В то же время разнородность значительной части населения Восточных Кресов и их непохожесть на коренное население Польши не давала оснований для форсирования построения единого государства, которое могло бы простираться до Двины и Днепра. Преобладали опасения по поводу слабой внутренней сплоченности этой конструкции ввиду национальных факторов. В те дни Пилсудскому приходилось много размышлять и бороться со своими мыслями.

Отсюда и рижский компромисс, который был лишь «передышкой», временным отдыхом, который имперская Россия, в данном случае в советском формате, использовала для восстановления своей мощи. Геополитическая пауза, полученная благодаря усилиям польского солдата, подошла к завершению в конце 1930-х годов, и имела свой драматичный финал в тот момент, когда Риббентроп и Молотов подписали континентальный пакт.

А затем Советы сделали все, чтобы убить ягеллонскую идею: истребление польского населения на Востоке, депортации, разрушение культурного и материального мира, появившегося в результате польского присутствия за реками Неман и Буг на протяжении нескольких сотен лет. Постъялтинские границы, экспатриация и жёсткий идеологический контроль должны были уничтожить основы польской политики на Востоке раз и навсегда. Польская Народная Республика — вассальное государство по отношению к Советскому Союзу — даже не осмеливалась думать о польской восточной политике. Восточные Кресы предстали перед польской интеллигенцией, стремящейся к независимости Польши, как история старых времен, немного романтичная, немного местечковая и немного не соответствующая реалиям ХХ века. И конечно, это дело казалось закрытым прошлым.

 

В 1989–1991 годах произошло чудо. Империя на Востоке рухнула. Не в результате войны с нашим участием, а в результате мировой войны между СССР и США — а точнее, вследствие холодной войны и сложившегося в ее финале баланса сил между сверхдержавами, который разрушил советскую континентальную империю, освободив заключенные в нее нации и народы. Тогда почти все они стремились к свободе — и, уж точно, все народы Балтийско-Черноморского помоста.

Реализуя идею Мерошевского и Гедройца, новая Польша признала все вновь образованные и независимые государства на Востоке. В последующие годы мы верили, что мощь Запада, его институты и образ жизни, а также ценности, которые так сильно отличались от тех, которые воплощались в Российской империи, «сделают» за нас восточную политику (эта политика в течение нескольких сотен лет была направлена на очень простую цель: предотвратить возможность участия русских в политической системе европейского баланса сил), что обычно приводит к подавлению развивающегося самоопределения и субъектности Польши и других стран в регионе.

С перспективы 2021-го года следует открыто себе сказать: это была ошибка.

 

Отсутствие собственного большого бизнеса, капитала, экономического, культурного, агентурного и военного влияния, независимо от того, какой порядок преобладает, и какая политическая система действует, закрывало Восток с точки зрения возможностей для эффективного влияния польского государства. Во время белорусского кризиса летом 2020-го года выяснилось, что мы являемся объектом политики в регионе, а не ее организующим субъектом. В политической игре за место в международной системе ни украинцы, ни белорусы, которые реализуют свои интересы через Германию, Францию ​​или институты Евросоюза, вынужденные договариваться с русскими, в нас не нуждаются. Прибалтийские страны делают тоже самое, хотя в последние годы ситуация несколько изменилась, поскольку они поняли, что перед лицом давления России единственной реальной сухопутной силой в регионе с первого дня войны являются вооруженные силы Польши. Поэтому они начали считаться с нами, хотя мы не используем это в должной мере.

 

Эта наша стратегическая сдержанность возникла из-за некорректной трактовки политики Пястов и Ягеллонов и их противопоставления, а также из-за явного непонимания того, в чем состоят сегодняшние инструменты влияния и давления на политику другого государства, и методов их применения таким образом, чтобы эти инструменты служили нашим собственным интересам.

 

Ягеллонская политика дополняет политику пястовскую и не является для нее обособленной альтернативой. Нет одной без другой, и наоборот. Эта констатация заключает в себе проклятие местоположения польского государства, которое традиционно имеет слишком слабый популяционный и экономический потенциал, чтобы выжить благодаря собственной «субъектности», имея под боком Россию и Германию, при том, что оба эти образования сильны и хорошо управляются.

Экономическая консолидация, строительство и развитие инфраструктуры, обеспечение формирования внутренней и внешней конструкции стратегических потоков таким образом, чтобы они служили Польше посредством «пястовского» подсоединения к ориентированной на Атлантику экономической зоне, должны быть дополнены ягеллонской политикой, которая включает формирование дружественного Польше пространства на Востоке, откуда не будет появляться угроз для «пястовской» консолидации. В оптимальном варианте это пространство должно иметь надлежащую геополитическую форму и сотрудничать с нами, например, в формировании стратегических потоков в регионе. В таком случае это пространство будет даже увеличивать потенциал Польской мощи.

Ягеллонская политика казалась имперской, потому что на подсознательном уровне она относилась к земле и территориям, ранее колонизированным Польской Короной, где поляки доминировали с точки зрения владения собственностью и уровня богатства. Вот почему эта политика ассоциировалась с имперским господством и, несмотря на наши сладкие фантазии, зачастую с неприязненными отношениями с украинским и белорусским населением.

Такое восприятие и проекция этого видения, например, путем критики постулата ягеллонской политики в нынешнем веке, является результатом ошибочного представления о детерминантах стратегии в XXI столетии.

В прошлом основным источником власти и, следовательно, влияния и связей, на которых основана политика, были земля и капитал, полученный в результате владения и обработки земли, а также контроль территорий, которые приносили налоги, ресурсы, продовольствие, доходы и обеспечивали рекрутов. Чем больше рекрутов, тем лучше, потому что их численность в военной сфере также имела существенное значение. В этот период сформировались ментальные карты бывшей Речи Посполитой и ее Восточных Кресов, а также культура пограничья, о которой мы сентиментально вспоминаем, листая старые альбомы. Как следствие такого понимания источника власти, на этих территориях возникали этнические конфликты и гражданские войны, включая геноцид. Нам также есть в чем винить себя, например, в политических репрессиях против украинского меньшинства в восточных воеводствах или в несправедливом обращении с казаками и ущемлении их прав в то время.

 

Тем временем произошла промышленная революция, которая почти никак не проявилась в Восточных Кресах вплоть до XX века, в то время как в других местах она значительно изменила источники власти. Стратегические потоки стали приобретать огромное значение. Переброска и походы армии по-прежнему имели большую важность, однако все сильнее повышалась роль передвижения людей поездами, автомобилями и самолетами, а также перемещения товаров, сырья, энергии, капитала, технологий, знаний и данных. Начинала формироваться изменчивая и подвижная система сил, которая организовывалась государством, определяла влияние и инструменты давления, а также выстраивала отношения на благо себя и своей власти. Это было проявлением субъектности в современном смысле. Именно стратегические потоки составляют шахматную доску международной игры. Конечно, в регионе все еще есть важные места, такие как Малашевичи (Małaszewicze), коммуникационный узел Барановичи (Baranowicze) или порт в Гданьске (Gdańsk), но все они возникают в результате наличия коридоров стратегических потоков, которые генерируют относительные изменения мощи.

Формирование пространства на Востоке в интересах польского государства в рамках ягеллонской политики может быть достигнуто посредством капитала, регуляционных процедур и бизнеса, которые создают рычаги политического давления, учитываемые в повседневной политике. Но для этого нужно присутствовать на Востоке, активно и целенаправленно действовать путем капиталовложений, создания совместных предприятий и предоставления технологий, а не прикрываться кажущимся «моральным превосходством», которое только раздражает практически всех, кроме нас.

 

Перекликается с этим также и продолжающаяся информационная революция. Обработка и передача информации становятся и товаром, и оружием в борьбе за восприятие и наращивание реальной субъектности государства и его мощи. Это растущее явление еще больше отделяет нас от любого территориального ревизионизма, в то же время усиливая значение контроля правил, на основании которых осуществляются стратегические потоки.

 

Это предопределяет необходимость наращивания влияния на Востоке, чтобы проводимая там политика благоприятствовала пястовской консолидации, которая, в свою очередь, должна иметь дело с довольно сложным вызовом, каковым является зависимое развитие в целях сближения с Западной Европой. Современная ягеллонская политика проистекает из необходимости пястовской консолидации, и возможности для ее эффективной реализации возникают в случае, если пространство пястовской консолидации дает ей для этого средства, что создает влияние на Востоке в рамках сложной шахматной партии стратегических потоков.

 

Таким образом, ягеллонская политика на Востоке должна формировать геополитическую внешнюю среду польского государства, без которой просто не существует пястовской политики. Это, однако, есть нечто принципиально отличное от территориальных претензий или сентиментальных рассуждений о Вильнюсе или Львове, или высокомерия поляков по отношению к другим народам Балтийско-Черноморского помоста.

 

Ягеллонская политика XXI века выражается в бизнес-активности, проникновении капитала, экспансии банков, субъектности в регулировании этих потоков, в создании взаимосвязи между населением с Востока и польским экономическим пространством, в благоприятном приграничном движении, в импорте рабочей силы с Востока, реверсе трубопроводов, передаче энергии, использовании транспортных коридоров, а также во взаимодействии портов Гданьска, Клайпеды и Одессы. Наконец — в военном сотрудничестве в рамках систем ограничения и воспрещения доступа и маневра (A2/AD) с целью противодействия российской «субъектности».

 

Именно взаимозависимость формирует ягеллонскую политику. Подглядывание с расстояния ее не формирует, но даже подрывает возможности пястовской консолидации. В особенности, когда структура безопасности на Востоке распадается с окончанием геополитической паузы, что циклически повторяется. И это плохо для Польши, которая уже на протяжении 30-ти лет пытается восстановиться экономически, модернизироваться и консолидироваться.

Загрузки
pdf
Ягеллонская политика в XXI веке

Легендарный немецкий военный стратег Гельмут фон Мольтке (Helmuth von Moltke) был известен тем, что не видел реку, лес, поле, холм, только «местность», которая форсируется, на которой можно укрыться, которую можно обойти, которая делает возможным или затрудняет маневр, или по которой проходит переброска войск. В астрополитике, и связанной с ней астростратегии, это есть (и будет) точно так же. Об этом пойдет речь в данном тексте.

читает: Альмира Бари Уркоста

Данная статья представляет собой интересную и крайне актуальную попытку осмыслить международную ситуацию и ее взаимозависимость с стратегическими потоками, как одним из ключевых факторов власти великих держав. Государства, которые способны контролировать стратегические потоки, способны устанавливать свои правила игры. Теоретической основой работы автора являются известные теоретики западной геополитики — Спайкман и Маккиндер. Автор объясняет взаимозависимость между международными стратегическими коммуникациями и борьбой стран Центральной и Восточной Европы о доступе к ним. Особый момент — это момент, когда страны ЦВЕ сопротивлялись превращению их в «пространства» для тех самых стратегических потоков великих держав. 

Для русскоязычного читателя статья может быть интересна, так как Россия и другие государства бывшего СССР непосредственно занимают почти всю северную Евразию, соединяя Азию с Европой, и представляют собой существенный, если не ключевой, элемент глобальной игры за стратегические потоки. 

«Есть один бог — это Посейдон — бог моря, есть только одна законная церковь, исповедующая этого бога — это флот Соединенных Штатов, властвующая над Мировым океаном, и Альфред Т. Махан — его пророк».

 

 

 

Популярная шутка офицеров ВМС США

(Fot. Julius Silver)

Движение — во всем. Природа человека и его врожденные склонности, а также распределение задач в обществе означают, что в повседневных, иногда очень обыденных задачах, как для каждого человека, так и для каждого сообщества, сущность правильного функционирования — это движение. Работа, ведение бизнеса, творчество, решение всевозможных вопросов, интересы, поддержание отношений и даже проведение свободного времени создают систему зависимости, в которую входит движение, или, иначе говоря, связанность, которая в английском языке приятно и чрезвычайно точно определена как connectivity.

 

Таким образом, мы осознаем себя людьми, выполняем свои обязанности, играем принятые социальные роли, развиваемся и удовлетворяем потребности тела и духа. Связанные отношениями и функционированием в реальном мире географии нашего ближнего и дальнего окружения, мы идем по жизни. Некоторые лучше, другие хуже, конечно, отличающиеся тем, что нам выпадает при распределении социальных задач и работы, ежедневное выполнение которой позволяет функционировать организованному сообществу, которым является общество и организующее его государство. Возможности личностного развития и изменения выполняемых задач определяют свободу личности в создании своей судьбы. В суете повседневной жизни трудно помнить о том, что все эти условия в значительной степени зависят от общественного договора, то есть от того, как в данном политическом организме «устроены» взаимоотношения власть-общество-экономика.

То же самое относится и к взаимодействию между странами. Наиболее важным вопросом для урегулирования здесь являются принципы обеспечения стратегических потоков, то есть потоков людей, услуг, данных, капитала, знаний, технологий и товаров, а также в случае риска войны — переброски войск и транзита сырья. Они определяют судьбы стран и всех нас. Нельзя сказать, что потоки являются свободными и неограниченными самой природой вещей, поскольку они обычно были ограничены в мировой истории.

Напомним, как они выглядели совсем недавно, то есть в Польской Народной Республике. Территория польского государства-сателлита имела решающее значение для Москвы, поскольку она по всей широте Центрально-европейской равнины гарантировала коммуникацию ключевых территорий Советского Союза с главной группой советских войск в Восточной Германии, дислоцированной на европейском центральном фронте против войск НАТО. Советы не могли отказаться от проекции политической и военной силы на Висле, поскольку они потеряли бы свою внешнюю империю на главной коммуникационной оси континента. Осуществлялся контроль за выдачей паспортов и поездками за границу, а иногда даже за передвижением по стране, к этому также относились регламентация товаров, ограничения на международную торговлю, эмбарго на технологии и, конечно же, строгий контроль над потоками информации и знаний.

Варшава ночью (фот. Piotr Dudek)

Весь советский лагерь был отрезан от свободного мира Запада, точнее сказать — от мира свободы потоков, спроектированного американцами после 1945 года. Этот мир опирался на коммуникационную магистраль Мирового океана, где с момента разгрома японского флота и перед лицом заката Британской империи нераздельно господствовал военно-морской флот США. Неразрывно с этим связана была доминирующая роль Вашингтона в международных институтах, которую он сам установил в рамках мировой системы, известной как Бреттон-Вудс. Это хорошо вписывалось в стратегию сдерживания советской империи, замкнутой вместе со своими сателлитами в континентальной массе Евразии без свободного доступа к Мировому океану. Эта стратегия была сформулирована вскоре после Второй мировой войны Джорджем Кеннаном и являлась дополнением к стратегии по созданию Соединенными Штатами системы альянсов в Римленде (прибрежной зоне) Европы и Азии среди стран, имеющих доступ к Мировому океану. Интеллектуальным отцом этой стратегии был Николас Спайкман. Эта «мембрана» политического влияния США в Римленде была очень полезным инструментом для выработки политики США в Евразии — «осевом суперконтиненте», как метко с уважением и благоговением описывал его Збигнев Бжезинский. Это влияние, в свою очередь, гарантировало свободу стратегических потоков внутри лагеря союзников США, детерминируя их экономический рост и технологическое развитие, и в тоже время отказывало в этом шансе геополитическому противнику. Конечным результатом стал экономический коллапс Советского Союза, который материализовался через несколько десятилетий.

Мир (фот. Pixabay)

Потенциальной мощи континентальной Евразии, особенно ее центра — Хартленда, боялся геополитик британской империи Хэлфорд Маккиндер. Он предупреждал, что огромные пространства суперконтинента вызывают системное противостояние между великими державами. Именно там империи рождаются и умирают. Между тем, стремление поддерживать баланс в Евразии, благоприятный для США, путем борьбы со всеми усилиями по достижению статуса региональной супердержавы в одном из ключевых мест Евразии, было и остается императивом каждой администрации США. По этой причине американцы участвовали в двух мировых войнах против Германии, а затем противостояли Советам в холодной войне. Сегодня именно поэтому они начинают великое противостояние с Китаем.

После распада Советского Союза в 1991 году и открытия для глобального рынка бывших государств-сателлитов советской империи, международный порядок, гарантированный мощью американской сверхдержавы, обеспечил свободу стратегических потоков и — что чрезвычайно важно — характеризовался отсутствием открытой конкуренции между сверхдержавами. Затем мы стремительно вступили в нынешнюю эпоху глобализации. Польша открыла свой рынок для потоков капитала, товаров и технологий со всеми вытекающими последствиями. После вступления в Европейский Союз в начале XXI века она также открылась для потоков людей, знаний и данных. Присоединившись к НАТО, Польша расширила зону Североатлантического альянса вглубь континента, отдаленного от Мирового океана. Таким образом, территория Центральной и Восточной Европы бала покрыта гарантиями американского гегемона, которые всегда зависят от способности США эффективно проецировать военную силу в Евразии, то есть очень далеко от американского континента, отделенного Атлантикой и Тихим океаном от места, где «разыгрывается мировая история».

После последней великой войны дебаты в американском стратегическом сообществе вращались вокруг вопроса о том, что важнее — проекция политической силы в Римленде или необходимость нейтрализации Хартленда. Они закончились победой концепции Спайкмана и ограничились Римлендом, что привело к решению о создании НАТО, формированию Европейского Сообщества и системы двусторонних альянсов в Азии, и, прежде всего, к переубеждению ранее враждебных Японии и Германии, которые стали союзниками новой мировой системы под руководством США. В то время как Маккиндер до сих пор почитается народами Центральной и Восточной Европы, США не прислушивались к его советам о поддержке независимости народов, расположенных между Черным и Балтийским морями, для противодействия и подрыва континентальной мощи Советов, базирующихся в Хартленде. Результатом стало разделение Европы на зоны влияния, санкционированные в Ялте и Потсдаме.

 

Свобода стратегических потоков после окончания холодной войны была фундаментом эпохи глобализации, которая превратила земной шар в единое пространство, связанное различными взаимозависимостями, что привело к распределению труда между обществами, странами и регионами мира, в зависимости, главным образом, от географии, что создает сравнительные преимущества одних территорий над другими, а также благодаря процветанию институтов, организуемых обществами, предпринимательству и находчивости элиты. Определенные территории смогли освоить и использовать естественные тенденции глобализации для наращивания мощи, став бенефициарами новой эры. Были также и те, кто от глобализации проиграл.

(Фот. Jason Goh)

Стратегические потоки нуждаются в определенных местах, где они протекают. Отсюда и постоянная необходимость понимания основ геополитики и реализации геостратегии, возникающей из этих основ. Некоторые места более приоритетны для стратегических потоков, чем другие, и там, в особенности, необходимо осуществлять так называемую проекцию политической силы, то есть наращивание влияния и получение поддержки для достижения собственных интересов. Чтобы лучше это понять, можно упрощенно назвать это механизмом создания так называемых рычагов воздействия. Политика получения влияния в ключевых геостратегических коридорах, в других странах, деловые контакты или доступ к рынку требуют присутствия в определенном пространстве, наличия функционирующей в реальном мире сети  взаимосвязей, влияния, лоббистов, агентов, партнеров, информаторов, торговых представителей, правоохранительных и надзорных органов. Они всегда находятся где-то в пространстве, чаще всего в его наиболее важных точках — фактически служат для проекции политической силы, необходимой для того, чтобы быть «эффективными» и иметь возможность выполнять задачи, определяющие развитие государства.

Само собой разумеется, что военная сила является последним из возможных рычагов воздействия. Именно поэтому американцы располагают глобальной способностью к проекции силы. Принцип здесь прост: чем ближе любая конкретная точка находится к Мировому океану и, следовательно, к мощи военно-морского флота США и возможности для десантирования и нанесения ударов морской пехоты, действующей с оперативной базы кораблей флота в Мировом океане, и военных баз, разбросанных в Римленде Евразии, тем больше у США способности для проекции силы, а также влияние политики и интересов Вашингтона сильнее. И наоборот, чем дальше любая данная территория от Мирового океана и чем глубже внутренняя Евразия, тем слабее становится власть Вашингтона.

В последние 30 лет эта реальность была утрачена для многих, так же, как и необходимость думать о мире в геополитических терминах или формулировать геостратегические планы. По очень веской причине: благодаря глобальной системе и архитектуре безопасности США геостратегия формулировалась в автоматическом режиме. США просто поддержали мировую систему на своих плечах — во многом как мифический титан Атлас. Неоспоримое технологическое, военное и экономическое превосходство Вашингтона в сочетании с его статусом в международных институтах обеспечило важнейшее глобальное благо — безопасность в ключевых геополитических регионах мира и ключевых артериях мировой торговли: в Западной части Тихого океана и Восточной Азии, в Персидском заливе и в Центральной и Восточной Европе. Это, в свою очередь, лежало в основе правил, касающихся стратегических потоков, которые сформировали основу глобализации. Поэтому Фукуяма мог говорить о конце истории, в то время как десятки других ученых могли выдвигать гипотезу о мире, свободном от геополитики и отвратительных геополитических рассуждений, мире, в котором «действительно нужно любить ближнего своего». Как мы знаем со времен Гераклита, все изменяется и ничто не длится вечно. Неудивительно поэтому, что убежденность в неизбежности глобализации постепенно исчезает, что блестяще предсказал 100 лет назад на примере тогдашней глобализации уже упомянутый Хэлфорд Маккиндер.

 

Когда один гегемон и свод правил международного сотрудничества, которые он гарантирует, отсутствуют, геополитика показывает свое яркое лицо старшей и строгой сестры (и даже доминирующей и властной матери!) макроэкономики, определяющей поле и параметры экономической игры. Ярким примером этого является история Польши после рубежа 1989 года, когда новая геополитическая глава задала Польше курс на свободные стратегические потоки, открытие рынка и связанные с этим возможности для проникновения большой страны в Центрально-Европейскую равнину с помощью западного капитала, технологий и брендов, открывая доступ к нашему рынку и прибыли, полученной  благодаря «работе» нашего пространства. В свою очередь, Центральной и Восточной Европе был предоставлен доступ к глобальной рыночной системе, принципиально отличающейся от макроэкономической парадигмы, которой ранее руководствовались страны советского блока.

Варшава, трасса W-Z в направлении Вислы (фот. Piotr Dudek)

В годы мирных дивидендов, которые имели место после холодной войны, быстрое развитие и доступ к мировому рынку заставили многих из нас поверить, что география и расстояние не имеют значения, и все доступно и достигаемо 24/7. Однако было легко забыть, что глобальный обмен не функционирует без инфраструктуры и транспортных коридоров, и некоторые области более или менее важны для политического влияния в ключевых местах и для связанных с ними учреждений, что приводит к увеличению важности и благосостояния тех, кто знает, что и как сделать, чтобы создать мощь государства. Дороги, железные дороги, трубопроводы, кабели и морские коммуникационные линии проходят через определенные пространства. Даже инфраструктура для цифровой связи зависит от физического пространства. Это означает, что любой, кто хочет иметь доступ к рынкам, а также способность проецировать политическую или военную силу или преследовать свои собственные интересы, должен иметь доступ к конкретным пространствам и возможность маневрировать в этих пространствах. В прошлом это порождало геополитическое соперничество, которое, в свою очередь, приводило к конфликтам.

С крахом нынешней глобализации такая конкуренция, безусловно, вернется с большей интенсивностью, более того, мы уже являемся свидетелями первых симптомов того, что происходит на границах способности США проецировать политическую и военную силу: в Южно-Китайском море, Балтийском море или Азовском море. В то время как территории подчиняются власти определенных стран, доступ к глобальным общественным пространствам — пространствам, важным для стратегических потоков — регулируется международными соглашениями и в соответствии с положениями, определяемыми международными организациями. Такими важными областями являются море, воздух и космос, а в последнее время и цифровое пространство. Свобода потоков в этих пространствах уже ставится под сомнение. В системе появляются блокады и сдерживание потоков.

Сингапурский пролив, недалеко от Малакки (фото из коллекции автора)

Потребности государства определяются интересами, которые синергетически движутся в двух направлениях в пространстве. Оба они поддерживают создание мощи государства. Первое направление ведет наружу. Это доступ к иностранным рынкам, сырью, ресурсам, создание и поддержание цепочек поставок для своей экономики, обеспечение коммуникационных линий с союзниками и защита от политического и военного влияния со стороны иностранных держав, что иногда вызывает, особенно в местах, не имеющих выхода к морю, необходимость создания буферных зон прямо за национальными границами. Это связано с тем фактом, что соседние державы, как правило, в состоянии оказать наиболее сильное давление, особенно если между народами нет «естественных» барьеров. Это особенно важно на равнине Центральной Европы, плоской, как стол, отделяющей морскую Европу, обращенную к Атлантике, от великих континентальных пространств Евразии.

Второе направление связано с внутренней деятельностью государства, реализуемой с помощью идей по развитию национального пространства, таких как объединение сырьевых и демографических ресурсов с инфраструктурой для поддержки цепочек поставок. Такая связь обеспечивает стратегические потоки внутри страны и их развитие. Примером этого являются усилия Второй Польской Республики по объединению сырьевого потенциала Силезии с Гдыней и Центральным промышленным районом, которые, в свою очередь, породили специфические внешние геостратегические действия: создание и обеспечение функционирования коммуникационных линий, соединяющих Польшу с Мировым океаном через порт Гдыня, в обход влияния соседних держав. Это объясняет нежелание Варшавы акцептовать автомагистраль, соединяющую Германию с Восточной Пруссией, пересекающую коммуникационную ось юг-север до польской Гдыни.

(Фот. Michael Krämer)

Польша расположена в ключевом месте Евразии. Поэтому каждая история о судьбе польского государства — это рассказ о пространстве и попытках самостоятельно определять, как управлять этим пространством. Известно, что лучше всего делать это без вмешательства соседних континентальных держав, пытающихся подчинить себе ее коммуникационное пространство для потребностей их собственных стратегических потоков. Из-за особого географического положения, это всегда должно быть мышление о пространстве, определенно превышающем политические границы государства в данный момент времени. Наша судьба неизменно была связана с обязательством «мыслить пространством» и, следовательно, с геополитическим мышлением. К этому нас принуждает положение на стыке морской Европы и Европы континентальной, напоминающей в большей мере бескрайние территории Евразии, чем Западную Европу, которую мы знаем по оживленным берегам Атлантики. Расположение в центре Европы — на Центрально европейской равнине, связывающей величайшие державы мира, — и стремление обеспечить коммуникации с Мировым океаном через порты Балтики вызвало необходимость борьбы с силами почти целых континентов и с крупнейшими державами, которые хотели сделать нас своими мостом, в то время как мы хотели быть для них барьером, составляющем сущность контроля собственного пространства на главном европейском маршруте переброски войск и транзита товаров.

По сей день есть люди, которые помнят, как армии — немецкие, советские, русские — маршировали через Польшу вдоль оси восток-запад, а бесконечные ночные поезда с иностранным военным оборудованием и солдатами пересекают в любом направлении варшавские железнодорожные мосты через реку Вислу.

Поколение за поколением поляков размышляли и боролись с этой сложной реальностью, пытаясь придумать лучшие лекарства. Польские мыслители Жебровский, Ромер, Налковский, Вакар, Бучковский, Матушевский, Нежбжицкий, Студницкий, Бохенский, Пискозуб, Сташиц, Коллонтай, Мохнацкий, Пронжинский, Мерославський, Пилсудский, Дмовский, Сикорский, Желиговский, Мирошевский, Гедройц и многие другие. Думаем сегодня и мы, закрытые вместе с другими странами региона на пространстве Междуморья между Балтийским и Черным морями. Между Германией, которая в прошлом строила свое влияние и центробежное доминирование, отдаляясь от англосаксонского Мирового океана вглубь континента, и русскими, запертыми в беспощадной географии северной Евразии и мечтающими о теплых портах Мирового океана. Такая ситуация дала морским державам возможность использования стран Междуморья в роли клина своего влияния против сил Германии и России (Советов). В свою очередь, ни один континентальный проект в прошлом не давал странам Междуморья возможность коммуникации с Мировым океаном, что равнялось бы долгожданной свободе и независимости, которым постоянно угрожали различные действия могущественных соседей и их политическое давление. Поэтому трудно не понять удовлетворение Варшавы и других столиц региона в однополярном мире Pax Americana после 1991 года. Этим объясняются проекты газового порта в Свиноуйсьце (Świnoujściu), газопровода Baltic Pipe и отсюда исходит стремление увеличить присутствие американских войск на Висле. Это также источник мечтаний о буферных государствах на востоке, отделяющих Польшу от России, и об экономических связях и интеграции с более развитой Западной Европой на Атлантике.

За последние 500 лет, с тех пор как Атлантический океан был покорен отважными европейскими моряками, была создана мощь Европы и Запада, и было без сомнения доказано, что наиболее важным местом для реализации стратегических потоков является Мировой океан. Шутка, цитируемая в самом начале, хорошо отражает благочестивое отношение американцев к своему военно-морскому флоту, который дает реальную власть над наиболее важными стратегическими потоками земного шара.

Атлантический магнит, записанный на наших ментальных картах, это омывающих берега Европы носитель мечты, людей, торговли, военных флотов и богатства, порожденного движением, колониями и торговлей. Мировой океан, соединяющий все моря, является самой удобной, самой дешевой, как правило, бесплатной (если это воля морского гегемона) и не требующей вложений на поддержание (за пределами портов) магистралью стратегических потоков. Вот почему, вероятно, в английском языке существует так много чувствительных терминов, связанных с ним: maritime highway, thoroughfare, conduit, transit route, global common.

Морские коммуникационные маршруты стали главной транспортной артерией в мире, квинтэссенцией связанности (connectivity). Вокруг них — и благодаря им — процветал бизнес, накапливался капитал, развивались технологии, осуществлялся обмен и поглощение знаний, происходило движение и миграция людей, развитие городов и промышленности, и даже развитие моды или новинок поп-культуры. Неудивительно, что морские державы, добившись преимуществ капитала и технологий, и имея собственные мощные военно-морские силы, обычно обеспечивали свободу навигации на морских магистралях. Это давало обширные возможности для развития и шанс выхода на привлекательные рынки вдоль маршрута Мирового океана и, при необходимости, возможность для проекции военной силы. Это удобство было отличительной чертой эпохи колонизации, и, если присмотреться, также в течение всего 20-го века, учитывая тот факт, что после того, как англосаксы освоили воздушные перевозки, они быстро навязали правила и стандарты, регулирующие воздушное пространство (похожие на правила морской сферы), что еще больше укрепило их мощь в 20-м веке.

 

 

Освоение Мирового океана вызвало новое распределение труда: ключевые регионы, сосредоточенные на стратегических потоках вокруг Лондона, Роттердама или Нью-Йорка, обладали капиталом и технологиями, и контролировали технологические циклы, в то время как периферия и полу периферия производили и поставляли товары по поручению основных регионов. Эта система имеет иерархическую структуру и дает возможность размещать разные виды производства в разных зонах. Легкость, с которой производство может быть перераспределено между перифериями, лучше всего иллюстрируется тем, как Нидерланды перераспределили свое производство зерна в аграрную империю старой Речи Посполитой, вдали от Атлантики, в период ранней глобализации, а также на примере США, которые в последние несколько десятилетий переместили в Китай производство товаров повседневного спроса, что снизило затраты на поддержание американского среднего класса. Вообще говоря, система постоянно подвергается перераспределению капитала в экономической цепочке с целью получения дешевой рабочей силы или новых, широко понимаемых «ресурсов» и «возможностей». С исторической точки зрения следует признать, что это было очень выгодно для держав, контролирующих Мировой океан, поскольку в их распоряжении был эффективный набор мер принуждения (морские блокады, санкции и другие механизмы влияния на стратегические потоки) для дисциплинирования непокорных сторон. Желание осуществлять такую политику начиная с 2018 года можно увидеть в действиях администрации Дональда Трампа против Ирана, Германии, Китая и России, а также компаний и лиц, ведущих деятельность, противоречащую воле и интересам гегемона Мирового океана.

Определяющей характеристикой основных регионов была незаменимость; в то время как одна периферия могла быть заменена за счет другой (например, место производства хлопка или каучука изменилось за последние 200 лет), ядро не могло быть заменено. Для периферий и полупериферий возможность участвовать в торговле с основными регионами была незаменимым и ключевым элементом любой коммерческой деятельности. Меркантилистская политика западных держав в течение длительных периодов истории была направлена на защиту внутреннего производства и рынков, в то время как либеральную политику проводили только богатые и развитые страны, чьи коммерческие и промышленные сектора стали хорошо развитыми и конкурентоспособными.

Развитие железных дорог в девятнадцатом веке позволило увеличить стратегические потоки на континентальных пространствах Европы и Евразии, спровоцировав увеличение мощи Германии и России в девятнадцатом и двадцатом веках, и предоставив Китаю в двадцать первом веке возможность реализовать инфраструктурные инициативы, такие как «Один пояс и один путь», которых очень боялся 100 лет назад Хэлфорд Маккиндер и которые сегодня мешают спокойно спать элитным аналитикам из Office of Net Assessment в Пентагоне.

Сегодня связанность (connectivity), которая стала возможной благодаря современным автомагистралям, трубопроводам, оптоволоконным кабелям, высокоскоростным железным дорогам, самолетам и инфраструктуре потенциально может соединить все это в единую цепочку поставок и взаимно сотрудничающие рынки, и, возможно, в будущем даже появятся hyperloop, 5G или другие компоненты. Современная коммуникация увеличивает силу континентальных стран по сравнению с той ситуацией, когда Мировой океан монополизировал важные стратегические потоки. Чтобы проиллюстрировать этот потенциал, достаточно сказать, что инициатива «Один пояс и один путь», реализованная на евразийских просторах, представляет собой гигантский геостратегический план, который в конечном итоге соединит территорию, на которую в настоящее время приходится 55% мирового ВВП, 70% населения мира и 75% его энергетических запасов, при этом Китай становится ядром этой альтернативной мировой торговой системы. Как в прошлом все дороги вели в Рим, так теперь все они должны вести в Пекин.

Мы подошли к тому моменту, когда идеи Альфреда Т. Махана о том, чтобы сконцентрировать стратегическое внимание США на Мировом океане, бросают вызов теориям Карла Хаусхофера и Хэлфорда Маккиндера, которые подчеркивали дремлющий потенциал евразийского массива, который может пробудиться, если будет создана реальная инфраструктура, которая пересекает суперконтинент, позволяя создавать экономически целесообразные цепочки поставок и стратегические потоки, которые будут оставаться вне контроля Мирового океана. Соперничество по поводу стратегических точек и критических цепочек поставок будет Клаузевицким центром притяжения на начавшейся войне за Евразию. Давайте не будем забывать, что в прошлом такие попытки, предпринятые в то время Германией, привели к двум мировым войнам.

 

Сейчас мы вступаем в хаотический период изменения и перестройки мирового порядка. Миропорядок, установившийся после холодной войны, мы уже можем видеть в зеркале заднего вида, но контуры нового порядка все еще неизвестны. Станет ли он многополярным в результате роста Китая и возвратиться ли на проторенную дорогу, известную за сотни и тысячи лет истории цивилизации, когда империи уравновешивал друг друга? Будет ли обновлена и усилена модель Pax Americana, на этот раз в версии 2.0? Излишне говорить, что этого очень хотят американцы, и это стремление сохранить нынешний статус-кво разделяют многие.

Свобода стратегических потоков за последние 30 лет привела к двум явлениям: во-первых, увеличение благосостояния всего мира, хотя оно распределяется неравномерно, что стало проблемой в первую очередь для некоторых западных стран, и, во-вторых, усиление связанности, что, в свою очередь, привело к еще большей взаимозависимости. Взаимозависимость и ее неравномерное распределение не являются проблемой, если существует один гарант системы (гегемон), который своей силой гарантирует выполнение норм, регулирующих систему, и каждый в системе принимает это. Американцы как морская сверхдержава, победитель мировой и холодной войны, способные к глобальной проекции силы, имеющие доллар как мировую расчетную валюту, контролирующие систему банковских переводов SWIFT, правящие в мировых институтах, создали достойную уважения и редкую в истории систему, в которой малые и средние страны были удовлетворены старшей сестрой геополитики, а бедные и развивающиеся страны могли извлечь выгоду из сравнительных преимуществ своей дешевой рабочей силы, способной производить продукцию для огромных потребительских рынков США и других западных стран. Однако, прежде всего, что важно, не дошло до противостояния великих держав относительно правил глобального экономического развития. Поверженные в мировой войне Германия и Япония сдались Америке, и благодаря магистрали Мирового океана и стабилизации посредством усилий США обстановки в области безопасности, получили доступ к глобальным рынкам для их огромных экономик, производящих на экспорт. Это сделало их бенефициарами глобализации, спроектированной Вашингтоном.

 

Система оказалась настоящим шедевром американских стратегов. Китай, который тоже хотел богатеть, также принял лидерство США в Восточной Азии и западной части Тихого океана, побежденная Россия, погрузившись в кризис в руинах Советского Союза, тоже хотела участвовать в мировом рынке, поэтому, в поисках западного капитала и технологий, она приняла к сведению глобальное лидерство США во время правления Бориса Ельцина. Сами русские, после 70 лет отсутствия свободы, наконец хотели свободно путешествовать на Запад. Самодовольный Запад, объединенный общими интересами глобализации, как единое целое поддерживал политику США, поэтому мы имели дело не столько с однополярным миром, сколько с согласованным и хорошо организованным однополярным концертом Запада. Мы испытали тогда зенит западной мощи, основанной на Мировом океане.

Взаимозависимости, возникающие в результате сотрудничества между рынками и странами в рамках системы Pax Americana, не вызывали существенной напряженности в течение длительного времени. Теперь, когда нормы, регулирующие систему, ставятся под сомнение, эта взаимозависимость автоматически становится уязвимой для более слабой стороны и рычагом воздействия для более сильной. Это происходит, когда одно государство может контролировать поведение другого против его воли. Здесь мы должны понимать, что, несмотря на шумные лозунги и клише политиков и иллюзии либеральных обществ, жизнь государства регулируется законом силы, так же как закон гравитации управляет физическими телами. Концепция власти и властных отношений, призванная укрепить эту власть, находится в центре политики. Проще говоря, власть — это способность влиять на реальность желаемым образом. Власть определяет, сможет ли государство достичь своих целей — прежде всего внешних, которых оно «должно» попытаться достичь, иначе оно станет объектом политики других государств, зависимым от них и подчиненным им. Насилие и принуждение возникают, когда одно государство имеет достаточные рычаги влияния на интересы другого, чтобы контролировать его поведение даже против его воли. Такой рычаг влияния Россия могла бы иметь в отношении Польши, если бы, например, энергетические трубопроводы переместились в Западную Европу за пределами Польши, а сама Польша также полностью зависела бы от России в энергетическом плане.

Рычагами силы являются экономические санкции, особенно те, которые налагаются ключевыми державами данной системы. Конечно, самый тяжелый рычаг — это война. Поэтому государства вооружаются, чтобы, когда это необходимо, они могли использовать аргумент силы для служения своим собственным интересам. Или наоборот: чтобы не быть восприимчивым к этому рычагу воздействия или для того, чтобы противнику было очень дорого использовать такой рычаг.

 

Когда правила, управляющие системой, в которой взаимозависимость является ключевой частью, ставятся под сомнение, участники этой системы начинают искать рычаги влияния на других участников просто для того, чтобы повлиять на их поведение. Тогда взаимозависимости, такие как контроль над цепочками поставок, сырьевыми ресурсами или транспортными коридорами, свободный доступ к которым, как представляется, является основой в глобализированном мире, становится активом и средством влияния на действия других стран — рычагом воздействия. Начинается игра с нулевой суммой. В прошлом это уже неоднократно приводило мир на край пропасти — достаточно упомянуть Суэцкий кризис 1956 года, источником которого было обеспечение контроля над стратегическими потоками со стороны Франции и Великобритании; Навигационный закон Кромвеля от 1651 года, направленный на уничтожение голландских конкурентов британскому морскому превосходству; Санкции США, наложенные на имперскую Японию, направленные на лишение ее доступа к сырью, что вызвало решение Японии атаковать Перл-Харбор; конфликт из-за статуса Вольного города Гданьск между Польшей и нацистской Германией или требование последней в 1939 году предоставить Германии «Польский коридор», который связал бы эксклав Восточной Пруссии с остальной частью Третьего Рейха.

Наряду с углублением конкуренции будет возникать напряженность между свободой потока и его ограничением. Разумеется, свобода транспортных коридоров, таких как Мировой океан, воздушное пространство или Интернет, останутся общественным благом, но они уже лицензированы и доступны только членам его собственного клуба друзей и союзников. Развивающиеся страны видят во всех нынешних попытках урегулирования принципов свободы потоков заговор более богатых западных государств, целью которого является сохранение структурного преимущества, полученного над остальным миром за последние несколько сотен лет.

Системное противостояние за доминирование над описанным механизмом началось совсем недавно, когда Китай поставил под сомнение первенство Америки в международной системе и в США возникло соответствующее понимание того, что действия Китая могут подорвать способность Америки формировать и определять международный порядок. Контроль над стратегическими потоками будет эпицентром этой борьбы, проверяя как волю, так и способность успешных держав определять рамки и условия, в которых эти потоки происходят. Как отметил Хайко Борхерт в своем эссе «Flow Control Rewrites Globalization», этот контроль состоит из нескольких элементов: во-первых, он включает определение правил и последующие возможности их выполнения (понаблюдайте за происходящим вокруг торговых переговоров между США и Китаем в 2018-2019 годах). Во-вторых, это способность принимать решения о доступности и маневренности в ключевых коридорах, по которым проходят стратегические потоки, таких как Ормузский пролив, Суэцкий канал, Малаккский пролив или Панамский канал. В-третьих, это формирование объема и направлений стратегических потоков с помощью инфраструктурных средств (порты, аэропорты, автомагистрали, железные дороги и любые другие инфраструктурные узлы, которые имеют ключевое значение для формирования объемов и стратегических направлений потоков и перевозок) и технологий (паровая энергетика, двигатель внутреннего сгорания, 5G). И, наконец, контроль касается различных видов транспортных средств (автомобильный, железнодорожный, воздушный, hyperloop).

Системное противостояние за доминирование над описанным механизмом началось совсем недавно, когда Китай поставил под сомнение первенство Америки в международной системе и в США возникло соответствующее понимание того, что действия Китая могут подорвать способность Америки формировать и определять международный порядок. Контроль над стратегическими потоками будет эпицентром этой борьбы, проверяя как волю, так и способность успешных держав определять рамки и условия, в которых эти потоки происходят. Как отметил Хайко Борхерт в своем эссе «Flow Control Rewrites Globalization», этот контроль состоит из нескольких элементов: во-первых, он включает определение правил и последующие возможности их выполнения (понаблюдайте за происходящим вокруг торговых переговоров между США и Китаем в 2018-2019 годах). Во-вторых, это способность принимать решения о доступности и маневренности в ключевых коридорах, по которым проходят стратегические потоки, таких как Ормузский пролив, Суэцкий канал, Малаккский пролив или Панамский канал. В-третьих, это формирование объема и направлений стратегических потоков с помощью инфраструктурных средств (порты, аэропорты, автомагистрали, железные дороги и любые другие инфраструктурные узлы, которые имеют ключевое значение для формирования объемов и стратегических направлений потоков и перевозок) и технологий (паровая энергетика, двигатель внутреннего сгорания, 5G). И, наконец, контроль касается различных видов транспортных средств (автомобильный, железнодорожный, воздушный, hyperloop).

 

Как отметил Хайко Борхерт, можно выделить четыре траектории соперничества за стратегические потоки. Первой будет создание сфер влияния с собственными цепочками поставок до распределительных центров тяжести и попытка отказа от статуса центра другим цепочкам. Цепочки поставок станут связующим звеном, очень похожим на логистические линии стратегических потоков, описанных бароном де Джомини, которые либо увеличивают, либо снижают силу на поле битвы. Это означает доступ к рынкам, важнейшим инфраструктурным узлам и транспортным коридорам, где накапливаются и реализуются потоки. Пунктами противостояния будут Хоргос, Гвадар, Малакка, Ормуз, Сингапур, Южно-Китайское море, автомобильные дороги Пакистана, железнодорожные линии Центральной Азии, паромные переправы на Каспийском море, а также Дуйсбург, Пирей, Роттердам, Гамбург, а также коммуникационные узлы Гданьск и Малашевиче в Польше. Соперничество за новые технологии, которые могут повлиять или трансформировать природу стратегических потоков, станет еще одной областью напряженной конкуренции.

Морской порт Малашевичи (фото из авторской коллекции)

Вторая траектория включает в себя конкуренцию за правила и способность устанавливать нормы, применимые в международной системе, что фактически означает преференциальный режим в отношении союзников и тех субъектов, которые решают представлять и синхронизировать свои интересы с интересами ключевых региональных игроков (именно так пыталась Германская империя построить свою конструкцию Mitteleuropa). Третье — это соперничество за нарративы и доминирующие идеологические течения — определенным образом маркируя и представляя противников, неизбежным результатом этой траектории является жесткий протекционизм. Четвертое — создание альтернативных моделей обогащения и, следовательно, новых идей для общественного договора, который угрожает нарушить социальную стабильность и изменить статус целых социальных групп.

Стратегические потоки, когда-то считавшиеся свободными и необузданными, станут поляризованными и, следовательно, более хаотичными, в то время как бизнес и коммерция будут вынуждены анализировать и получать более глубокое понимание геополитики. Будет больше национальных чемпионов и меньше веры в безошибочную «невидимую руку» рынка, о которой мы узнали благодаря Адаму Смиту.

Варшава (фот. Piotr Dudek)

Таким образом, соперничество за технологические стандарты — как в случае с 5G — станет воплощением борьбы за власть между империями. В конце 19-го и начале 20-х веков Германская империя во главе с кайзером Вильгельмом II попыталась сломать британское господство в области радиотелеграфии, скопировав изобретение Маркони и запатентовав его под немецким именем. Сегодня Пекин пытается доминировать в телекоммуникационном секторе, инвестируя в технологии 5G, квантовые коммуникации и развивая независимую цепочку поставок, которая простирается по всей Евразии, создавая тем самым континентальную экономику без вмешательства США. Все это является частью стратегии конкурирующей связанности, которая заключается в разрушении власти Мирового океана.

Добро пожаловать в новый мир борьбы за контроль над стратегическими потоками.

Загрузки
pdf
Стратегические потоки – о власти и геополитике
Этот сайт использует cookies. Продолжая использовать сайт, вы соглашаетесь с нашей Политикой Конфиденциальности. Polityką Prywatności.