sf2 ZalogujZaloguj

Алексей Арестович в своих недавних выступлениях, а также в беседе со мной, заговорил о необходимости построения военного союза между Украиной и Польшей. Более того, он фактически выдвинул тезис о более широком союзе, чуть ли не объединении, включающим в себя блок государств между Черным и Балтийским морями, который служил бы для сдерживания России и обеспечивал новую архитектуру безопасности. О чем этот месседж, как его следует трактовать?

(Фот. Wikimedia Commons)

С уверенностью можно сказать, что речь уж точно не о реинкарнации проекта бывшей Речи Посполитой, и ни о каком-либо имперском проекте с доминированием Польши или Украины. Идея состоит в том, чтобы создать коалицию стран Междуморья, которые совместно будут представлять собой достаточную силу, чтобы держать Россию под контролем. Иными словами, чтобы из нынешнего совершенно хаотичного состояния была создана архитектура безопасности, которая стабилизировала бы ситуацию таким образом, чтобы в нашем регионе не разразилась война. Этого можно добиться только путем конструирования соответствующего баланса.

По мнению Арестовича, только союз Междуморья с участием двух ключевых стран — Польши и Украины, при поддержке стран Балтии, Беларуси (после ухода пророссийски ориентированного правительства) и возможно (впрочем, не обязательно), с участием Румынии, обеспечивает такого рода баланс.

Любая другая конфигурация (например, сотрудничество между Россией и Германией) представляет собой лишь приглашение России к игре в Европе, что зачастую приводит к войне, происходящей на территории стран Междуморья.

Что ж, Эугениуш Ромер (Eugeniusz Romer) и Юзеф Пилсудский (Józef Piłsudski) были бы счастливы. Безусловно, они должны были бы учитывать те изменения, которые произошли за последние 100 лет, когда канул в небытие имперский проект Польской Короны, касающийся доминирования в Восточных Кресах и когда в этот период изменились источники геополитической силы. Сейчас ключевым источником является установление правил осуществления стратегических потоков, а не владение землей.

Обсуждая эту концепцию следует в меньшей степени говорить о Польше, а главным образом о надлежаще сконструированной балансирующей коалиции, которая удерживала бы Россию за пределами Европы.

 

Военный союз означал бы огромные перемены для Польши. Мы должны были бы стать экспортером безопасности для Украины, потому что такова природа реального союза. Это разделение риска ради главной цели, которой является равновесие, обеспечивающее мир. Что, в свою очередь, означает риск быть втянутыми в войну с Россией в Украине и Беларуси, в очередной итерации войны после предстоящей передышки (перемирия), предположим, в перспективе ближайших двух-трех лет.

 

Готовы ли мы платить за это соответствующую цену, так как это является требованием военного союза и основой для поддержания надлежащего баланса в Междуморье? За более чем 20 лет мы привыкли к тому, что мы являемся чистым импортером безопасности, и за нас обо всем позаботятся американцы, что можно было увидеть на примере инцидента с ракетами (ракетой) под Хрубешувом (Hrubieszów). В Польше доминировало мнение, что альянс НАТО — это чистое благо, потому что мы пользуемся им в одностороннем порядке. У американцев несколько иное мнение о НАТО, потому как они выступают его гарантом, и это им дорого обходится, ибо они вынуждены вступать в каждую войну в пользу слабых членов Альянса.

Следует отметить, что дебаты на эту тему в Польше были бы шоком для элиты нашего государства, не привыкшей к такого рода дискуссиям. Но эта дискуссия необходима, потому что после войны архитектура безопасности существенно изменится, и мы не можем позволить себе закрывать на это глаза.

Нам всем, полякам, НАТО, американцам и многим другим, придется к этому подготовиться и адаптироваться.Реальность вынуждает принимать конкретные решения, потому что необходимость избежать войны и укрепить мир в нашей части Европы потребует нового баланса, который должен найти свое отражение в архитектуре безопасности, т.е. в соответствующей структуре военного союза, боеготовности вооруженных сил, построении антигегемонистских коалиций, которые будут сдерживать другую сторону от развязывания войны и т. д. Нам в Варшаве это может не понравиться, потому что мы постулативно продолжаем желать, чтобы НАТО и далее «разрешало все вопросы». Если НАТО не адаптируется к реальности путем принятия соответствующих решений, архитектура безопасности в нашем регионе а с ней и наше поведение неизбежно изменятся. Украинцы, не входящие в Альянс и сражающиеся за свое выживание, не имеют в этом ни малейших сомнений или иллюзий.Война выявила их реальное отношение к НАТО, которое, по их мнению, не функционирует, и не только не помогает им, но и практически не влияет на ход войны. США помогает и влияет, но не НАТО.

 

В последнее время Арестович говорит не только о военном альянсе, он предполагает возможность создания чуть ли не полноценного союза Польши и Украины, включающего широкое экономическое и политическое сотрудничество, очевидно, требующее синхронизации внешней политики. Он также прогнозирует формирование новой Европы, распад (хотя лучше всего контролируемый, с учетом наличия ядерного оружия) России, и поддержку проекта «Междуморье» со стороны Соединенных Штатов и Великобритании. Я, помимо этого, предполагаю мощное сопротивление таким начинаниям со стороны Германии, Франции и брюссельской элиты, потому как в долгосрочной перспективе это изменило бы баланс сил в Европе и существенно, практически до неузнаваемости преобразило бы Европейский Союз.

Такой расклад пока не вписывается в ментальные карты обителей западной части континента. Они и так были потрясены, наблюдая в ходе обороны Киева и освобождения Херсона зарождение Украины как субъекта. Реализация идеи военного альянса и политического союза Польши и Украины была бы для них настоящей операцией на внутренних органах без анестезии, ломающей все их представление о структуре сил в Европе и месте, которое в этой системе по крайней мере со времен наполеоновских войн занимала Россия, выдавленная теперь за пределы континента и за рамки участия в его ключевых вопросах.

Остается задать ключевые вопросы относительно Польши:

 

— Осознаем ли мы этот исторический момент?

— В состоянии ли мы мыслить в таких масштабах?

— Позволит ли нам это сделать континентальная опция, а ее сторонники в нашей стране допускали бы такое мышление?

— Есть ли у нас элиты, которые не только понимали бы все это, но и смогли бы реализовать такой проект?

— Можем ли мы рискнуть формированием военного союза с гарантиями безопасности относительно Украины? Добавлю для ясности: нашими гарантиями, что означает вполне реальный риск войны с нашим участием и необходимость принятия наступательной военной стратегии с возможностью отправки польской армии к Днепру и, оптимально, построения собственного разведывательно-ударного комплекса (возможно, совместно с Украиной), дальность действия средств поражения которого достигала бы Урала, и который в целях сдерживания России угрожал бы уничтожением военных целей и объектов на всей глубине ее европейской части (о чем, в частности, в своей статье писал некоторое время назад главнокомандующий вооруженных сил Украины).

 

— Что в этой ситуации будет предпринимать Европейский Союз?

— Как будет выглядеть адаптация со стороны НАТО и американцев; как дипломатично разыграть эту партию?

— Как наполнить Польско-Украинский союз военным содержанием – то есть какой должна быть армия, как должен функционировать военно-промышленный комплекс, должно ли вооружение и военная техника быть взаимозаменяемой по отношению к той, которая есть сейчас на вооружении войск в Украине?

— Как наполнить качественным содержанием предлагаемый экономический и политический союз?

— Каков был бы адекватный капитал для такого союза в условиях доминирования Германии и Франции в Европе (его формирование было бы весьма сложной задачей)?

— Как создать собственные цепочки добавленной стоимости, без участия Западной Европы (что также очень сложно)?

 

Представляется необходимым, чтобы дебаты в Польше по этому вопросу состоялись бы прямо сейчас. Хотя это и революционный поворот в Третьей Речи Посполитой после 30-летней геополитической спячки. История проходит полный круг, и стоит понимать, что на самом деле происходит и каковы наши шансы, хотя эти шансы связаны с существенным риском и характеризуются высоким уровнем неопределенности. Это следует признать, но это утверждение в равной степени относится и ко многим другим вопросам в нашей жизни.

 

 

 

Перевод текста – Руслан Сивопляс

Загрузки
pdf
Военный союз с Украиной

В феврале текущего года на востоке разразилась война. Россия напала на Украину. Завершился определенный этап в истории нашего региона и мировой истории. В течение многих лет мы говорили и писали в Strategy&Future о необходимости готовиться к новым временам, и целесообразности осуществления реформы польской армии. Эти новые времена наступили. Сегодня — третья часть об уроках войны для Польши и наших вооруженных сил.

1) Украинское командование, контроль, связь, компьютеры и киберсеть, связывающая систему управления и коммуникации, сработали очень эффективно, хотя там тоже присутствовал хаос. В начале войны украинское правительство перенесло критически важные данные из административных зданий и серверов, расположенных там, в виртуальные облака. В то же время Киев начал привлекать к сотрудничеству частные компании для предотвращения кибератак. Например, украинское правительство наладило взаимодействие с Илоном Маском (Elon Musk) и компанией Space X, что позволило приобрести тысячи терминалов Starlink и тем самым обеспечить интернет из космоса с высокой пропускной способностью передачи данных. Вооруженные силы Украины получили безопасное и очень качественное интернет-соединение, которое стало со временем доступно даже на уровне пехотных отделений или взводов. Это обеспечило гигантское коммуникационное преимущество украинцев перед россиянами.

 

Вышеупомянутые преимущества в сочетании с соответствующей петлей принятия решений, опирающейся на рассредоточенной системе, связанной коммуникационными каналами от Starlink, обеспечили украинцам лучший уровень ситуационной осведомленности. Благодаря американскому содействию украинцы лучше знали, где находится противник и что он собирается делать. Украинцы с помощью американцев выигрывают войну сенсоров, что имеет огромное значение на современном поле боя. Украинская сторона побеждает в разведывательном противостоянии основанном на сенсорах, и это позволяет ей использовать эффекторы как и где угодно.

 

Помимо защиты данных и обеспечения связи/коммуникации, правительство в Киеве распространяло приложение для мобильных телефонов, чтобы все граждане могли загружать в систему данные с полей сражений, сообщать о перемещениях россиян и т.д. Затем украинская армия использовала искусственный интеллект для верификации и обработки собранной информации и, в последующем, интеграции ее с процессом идентификации и наведения на цели, например, для украинской артиллерии.

 

2) Дроны стали очень ценным боевым средством за пределами прямой видимости, равно как для разведки и обнаружения, так и для уничтожения российских войск, особенно находящихся в маневре механизированных подразделений, которые легко обнаруживаются на большом расстоянии. То же самое касается используемых военными дешевых гражданских беспилотников. Барражирующие боеприпасы продемонстрировали впечатляющие результаты, они компактны, дешевы и очень эффективны, что расширяет поле оперативной деятельности рядового бойца на фронте. Автономность дронов будет повышаться, и это будет все больше и больше менять поле боя.

 

Уже привычные сегодня противотанковые управляемые ракеты тактического уровня предоставляют пехоте хорошие шансы в столкновении с танком, если пехота находится в укрытии и использует рельеф местности, предпочтительно местности урбанизированной. Кроме того, пехотные подразделения используют дроны в качестве все более распространенных сенсоров (оптических, тепловизионных и т.д.), но и как барражирующие боеприпасы (дроны-камикадзе), что делает легкую пехоту эффектором с естественно очень низким эмиссионным уровнем (ее труднее обнаружить), а значит, очень трудным противником, если местность предоставляет такие условия.

 

Например, между Донбассом и линией Днепра не так много подходящих участков местности для легкой пехоты и там сложнее подготовить позиции для размещения ее подразделений. В то же время в восточной Польше ландшафт для легкой пехоты превосходный, хотя и разнообразный: урбанизированная местность, сельская, поселковая, лесная, лесостепная и т. д.; там присутствует множество всякого рода частных построек и промышленных строений. Решающим фактором здесь снова является метод использования этого боевого эффектора, которым является пехота — как всегда, в зависимости от местности и оснащения, а также действий и намерений противника, которого необходимо уничтожить.

 

Происходит также революция в стоимости высокоточного оружия, особенно имеющего небольшую тактическую дальность, такого, которое используется рядовым солдатом. Электроника и боеголовки уже не такие дорогие, цена растет в основном за счет стоимости двигателя и увеличения дальности полета ракеты. Это означает, что на тактическом уровне высокоточное оружие и беспилотники будут применяться все чаще, если не сказать массово. Это меняет структуру тактического поля боя. Можно ожидать, что распространение технологии и ее дешевизна расширит непосредственное поле тактического боя до невообразимых сегодня 10-30 километров, ведь именно на такой дистанции пехотинец с управляемой ракетой сможет взаимодействовать с сенсором — будь это замаскированный боец сил специальных операций, который наведет ракету на цель, подсветит ее или предоставит координаты GPS, или с дроном, который будет отправлять информацию солдату. Революция ускорится, когда на поле боя будет массово внедрен искусственный интеллект и алгоритмы, которые будут поддерживать процессы принятия решений солдатами и их командирами.

 

3) Реактивная артиллерия, особенно высокоточная, позволяет уничтожать российскую логистику на большую глубину, изменяя калькуляцию расхода боеприпасов и поддержки наступательных действий россиян.

 

Ствольная и реактивная артиллерия оказалась чрезвычайно важной в этой войне, но дело не только в количестве стволов или направляющих, а в основном в системе сокращенно именуемой ISTAR (т.е. распознавание, наблюдение, указание объектов для удара и рекогносцировка поля боя), известной за океаном как ISR (разведка, распознание, наблюдение), которая позволяет артиллерийским подразделениям точно знать, где и по каким целям они стреляют, в небольших промежутках времени для мгновенного принятия решений благодаря идентификации целей в реальном или близком к реальному времени. Таким образом, решающее значение на поле боя имеет господство в навигационном и разведывательном противостоянии, а также доминирование в петле принятия решений. Сами по себе стволы и ракеты — это только эффекторы, должна присутствовать система ISTAR, обеспечивающая должный уровень боеспособности. Эта способность не будет существовать без доминирования в киберпространстве и космосе. Эти домены, дополненные дронами, обеспечивают наблюдение, идентификацию и коммуникацию. Главной ударной силой сухопутных войск России является артиллерия, а не авиация или бронетанковые войска. Таким образом, выигранный благодаря этому артиллерийский бой создает асимметрию, которая лишает россиян огневого доминирования. Такое положение дел наблюдалось в войне на востоке на рубеже июля и августа, когда украинцы получили «Himars» и другое западное артиллерийское вооружение вместе с системами ISTAR, что вылилось в повышенную способность вести огонь с закрытых позиций на тактическом и оперативном уровне против концентрации российских подразделений, штабов, командных центров, складов боеприпасов и тылового обеспечения. Распознание во всем этом имеет решающее значение, потому как известно, в каком направлении или каким путем продвигается противник, а следовательно, какова ось его движения, являются ли этот маневр имитацией наступления или, может быть, главной ударной силой, являющейся центром тяжести действий противника. Поэтому в контексте контрбатарейного огня, т. е. артиллерийских дуэлей, наиболее важной информацией является определение местоположения артиллерии противника, и именно эта возможность появляется благодаря обладанию системой ISTAR. Конечно, в целом все дело гораздо сложнее, потому что в артиллерийской дуэли принятие первых ударов может окупиться, так как противник раскрывает свою позицию и эмиссионный след (который распознается сенсорами), чтобы в дальнейшем можно было накрыть его контрбатарейным огнем. В этом случае именно полевой командир должен обеспечить критический баланс: необходимость уничтожения вражеских систем уравновешивается потребностью обнаружения противника и понимания, каким образом он действует, и какое именно его действие может привести к контрбатарейному огню. Таким образом, аутсайдер должен думать не только о выживании, но и о нанесении ударов. И тут на помощь приходит технология. Если вы хотите вовлечь россиян в артиллерийскую дуэль, беспилотники и контрбатарейные радары являются ключевыми, поскольку они идентифицируют ракеты и снаряды в воздухе и могут рассчитывать местонахождение огневых точек и позиций противника. Полезны также системы акустического обнаруженияместа выстрела.

 

Это означает, что боевые действия на суше ведутся на все больших и больших расстояниях, часто за пределами прямой видимости (дроны) и горизонта (артиллерия). Зарегистрировано всего два процента поражений от стрелкового оружия (аналогичный результат как и в случае использования оружия ближнего боя в Первой мировой войне, когда впервые появились пулеметы). Артиллерийская дуэль означает бой на большой дистанции и распознание. Расходуется огромное количество боеприпасов, артиллерийские стволы быстро изнашиваются, поэтому необходимо иметь резервы и налаженную систему обслуживания. По-прежнему важно скрывать позиции, маскироваться, камуфлировать технику, выставлять ложные цели. На самом деле при массовом использовании дронов войска все время вынуждены скрывать свое месторасположение.

 

Первоначально на Донбассе россияне добивались господства в артиллерийском бою только за счет количественного фактора, а их накопленного боезапаса должно было хватить на несколько лет стрельбы. Мощности российской промышленности по производству боеприпасов оставались внушительными. В то время как у россиян были проблемы с движущимися целями из-за слабой системы C4ISTAR (command and control, computer, communication, intelligence, surveillance, target acquisition, and reconnaissance), в поражении укреплений и жилых строений они добились отличных результатов. Россияне располагают позиции артиллерийских гаубиц на расстоянии, на треть меньшем от их максимальной дальности, а минометы — в полутора километрах за линией своей пехоты. Штатная бригадная артиллерия выстраивается в восьми километрах от линии фронта, а подразделения дальней артиллерии — в 10–15 км за линией своих войск. Ширина размещения батареи 100–300 метров, расстояние между орудиями до 40 метров. Российская реактивная артиллерия размещается в линии на расстоянии 150-метров между каждой пусковой установкой, используя имитацию мест дислокации, чтобы привлечь артиллерийский огонь с украинской стороны и ответить контрбатарейным огнем. Они используют реактивную артиллерию залпового огня, покрывая огнем определенное пространство, чтобы остановить продвижение украинских подразделений. В то же время ствольная артиллерия используется для поражения конкретных, идентифицированных целей. Следует отметить, что для контрбатарейного огня они используют баллистические ракеты класса «Точка», а также более тяжелые артиллерийские системы. Они могут накрыть цель огнем уже через три-пять минут с момента ее обнаружения дронами.

 

Важным изменением является также то, что артиллерия бьет не только по передовым подразделениям, как раньше, но и по тыловым объектам связи, коммуникации и складам боеприпасов. Украинцы в конце лета 2022 года ударами реактивными системами Himars по тыловым позициям увеличили логистическую неспособность Москвы вести большую войну, остановив российский каток на Донбассе, а затем заложив основу для контрнаступления, при этом россияне после разгрома под Киевом могут совершать наступательный маневр только когда у них есть преимущество в артиллерии. За этим последовало разрушение коммуникационных узлов и железных дорог, имевших ключевое значение для метода ведения войны россиянами, что выявило слабость российской круговой логистики. Это, в свою очередь, привело к сокращению оперативной глубины российских войск, чем и объясняется их медленное продвижение на Донбассе с марта по июль 2022 года. Кроме того, склады боеприпасов на уровне дивизии и бригады очень громоздки, их трудно оборонять и скрывать, и их сложно релоцировать. Итак, Himars сеют хаос. Украинцы нашли слабое место и эксплуатируют его в сторону критического дисбаланса — осуществляют глубокое огневое воздействие по складам боеприпасов и логистике.

 

Кроме того, у россиян есть опасения по поводу смелого маневра, вызванные наличием у украинцев высокоточного оружия на линии соприкосновения войск и все чаще проигранных артиллерийских дуэлей после поставок в Украину западных артиллерийских систем калибра 155-мм. Вдобавок ко всему дает сбой российская система ситуационной осведомленности. В связи с тем, что на поле боя сенсоры имеют ключевое значение, а маневр весьма рискован, особенно в массе, оборона имеет преимущество перед выполнением маневра. Если имеется информация о направлении подхода противника, то можно стрелять «на скорость» по секторам и направлениям подхода, даже не обязательно по конкретной распознанной цели.

 

И тут появляется ключевая проблема – кибернетический домен для военных целей. Речь идет об агрегировании и оценке данных, что выражается во времени принятия решений и их реализации в петле принятия решений. Время имеет решающее значение для контрбатарейного огня, потому что оставление гаубицы на месте после выполнения артиллерийского обстрела в конечном итоге означает ее уничтожение. Кто быстрее перемещается в петле принятия решений, тот выживает. В этом причина бурного развития цифровых приложений для телефонов, используемых в петле принятия решений, успеха коммуникации Starlink в космосе, реализуемой компанией SpaceX, которая позволяет украинцам поддерживать полноценную спутниковую связь и обеспечивает доступ в интернет даже для тактических подразделений самого низкого уровня. Это также успех зарождающегося искусственного интеллекта, который изменит поле боя в ближайшие годы, значительно улучшив качество решений за счет усиления всех элементов петли принятия решений.

 

Вот почему буксируемые артиллерийские орудия менее эффективны, они гораздо более ограничены в своей тактической мобильности так как их развертывание на огневой позиции для подготовки к стрельбе занимает много драгоценных минут. А потом также много времени, чтобы переместить их на новую огневую позицию. Им также требуются специальные буксировочные средства и транспорт для перевозки боеприпасов. Задержки во времени чрезвычайно опасны, а осколки снарядов контрбатарейного огня поражают незащищенные экипажи.

 

Российские системы радиоэлектронной борьбы задерживают украинскую петлю принятия решений, что ослабляет способность уничтожать российскую артиллерию. Кроме того, господство российской артиллерии в период с марта по август 2022 года означало, что украинцы не могли перемещаться или концентрировать массы для осуществления наступательных действий и проведения маневра.

 

В целом россияне, действовавшие в маневре, не были в состоянии выдержать темп атаки из-за слишком длительных задержек в логистике и поддержке артиллерии относительно маневренных операций. К тому же присутствовала высокая дезорганизация, вызванная неэффективным командованием, рядовых солдат не обучали навыкам ведения современного боя, у локальных командиров не было единой ситуационной картины, что вроде бы успешно получалось у российских войск в Сирии по образцу американского военного искусства. В современной войне это должно работать таким образом, чтобы источники системы ISTAR и полевые подразделения передавали в систему ситуационной осведомленности информацию о том, что происходит, координируя огонь различных эффекторов. У россиян таких возможностей нет.

 

В их случае отсутствие адекватной коммуникации, системы управления, связи и подготовки солдат привело к поражению под Киевом. Кроме того, большие потери на войне усугубляли эту проблему, так как они восполнялись еще менее подготовленными кадрами. Кончилось тем, что, не успевая за действиями и их темпом, штатные артиллерийские подразделения батальонно-тактических групп перестали даже шифровать сообщения или начали переговоры по сотовым телефонам, потому что шифрование происходило слишком долго и было непонятно, адекватно ли воспринимали сообщения их адресаты. Это вызывало острую необходимость централизации маневра и огня, загруженность штабов, зачастую весьма удаленных от места боевых действий, плохо понимающих, что происходит на стремительно меняющемся поле боя. Тем самым дополнительно замедлялась петля принятия решений и ослаблялась боеспособность российской армии. Сколько бы у нее ни было стволов, танков и БМП, она не представляла собой боеспособной и слаженной боевой силы, эластично реагирующей на возникающие вызовы на поле боя.

 

Украинцы используют переносные зенитно-ракетные комплексы для уничтожения дронов, пытающихся обнаружить артиллерию, так же для этого используются и передовые зенитные комплексы типа Gepard. У танков нет шансов против артиллерии, минных заграждений, барражирующих боеприпасов и беспилотников, осуществляющих наблюдение за линией фронта на большой глубине. Таким образом танк легко обнаружить, а много танков в одном месте обнаружить еще проще; затем в поле прямой видимости появляются противотанковые ракеты. Прежде чем произойдет боевое столкновение танк на танк, одного из них уже нет.Между тем даже воздушно-десантные подразделения россиян «привязаны» к своему транспорту, и не отходят от них дальше чем на 100 метров. Украинцев, наоборот, сложнее обнаружить, они не боятся передвигаются пешком, и часто перемещаются на гражданских пикапах.

 

У России проблема с качеством подготовки солдат. Уровень комплектации подразделений существенно отличается, как и уровень подготовки, боевой опыт и качество снаряжения. У российских подразделений мало времени на интеграцию и боевое слаживание. Отсутствие корпуса младших офицеров, которые бы постоянно находились в части, очень негативно сказывается на боеспособности подразделений в современной войне, поэтому отсутствует внутренняя сплоченность частей, потому как офицерские кадры подвержены постоянной ротации, поднимаясь по карьерной лестнице и зачастую находясь в зависимости от патримониального политического строя в далеких от Москвы Омске, Челябинске или Саратове. Начало войны для россиян было также дополнительно связано с большими потерями опытных контрактников, особенно в подразделениях ВДВ и спецназа. Те, кто пережил кровавую бойню под Киевом, не были склонны к наступательным действиям и их легко можно было обнаружить на насыщенном сенсорами поле боя. В результате российская армия не проявляла высокой интенсивности наступательных действий на Донбассе. Войска для начала движения со статичных позиций в наступательной операции, даже в малом масштабе, должны быть поддержаны массированным применением артиллерии. К тому же, желательно, должны иметь семикратное численное превосходство над противника. С учетом того, что с марта по июль 2022 года украинская артиллерия без западных систем была явно слабее, россияне имели больше возможностей для концентрации в массе, чем украинцы, которым было сложно собрать в одном месте танковую роту для активной обороны, потому что русская артиллерия быстро их накрывала. В городских боях, преобладающих на Донбассе, поскольку фронт быстрыми темпами двигался от городка к городку, а линии обороны находились в агломерациях, а не в чистом поле, россияне стали использовать мобильные штурмовые группы, как в Чечне и Сирии, состоящие примерно из 20-ти солдат и нескольких танков.Такие сводные группы сражались грамотно, неся потери, но и нанося их другой стороне. Так что россияне умеют воевать, при этом с должным упорством. Чего им, однако, не хватает, так это современного метода ведения операций и соответствующего командования, что лишний раз доказывает, что война — это метод.

 

В украинской армии господствует эгалитарная культура, что возможно также вызвано хаосом первых дней войны, когда местные командиры принимали командование, не оглядываясь на главный штаб в Киеве. Поэтому во взводах и ротах часто происходят сумбурные дискуссии на тему что делать и как подходить к поставленной задаче, что в результате приводит к новаторским решениям, часто технически сложным (дроны, сенсоры, мобильные приложения с использованием искусственного интеллекта), к которым, однако, солдаты подходят с энтузиазмом, используя свой гражданский опыт, чтобы выполнить эти задачи и в конечном итоге победить. На тактическом уровне это работает, поэтому украинцы имеют асимметричное преимущество в мотивации, творчестве и широких компетенциях мобилизованных солдат, которые готовы поделиться своими знаниями и энтузиазмом. Это хорошо для взводов и рот, но уже пагубно на уровне батальона и выше, потому что там уже планируются объединенные операции, имеющие оперативные, а не только тактические цели. Взводу или роте приходится выполнять какие-то взаимосвязанные задачи, чтобы батальон передислоцировался в иное место, и здесь нет места для дискуссий, только приказ, потому что вышестоящим командирам приходится принимать на себя и распределять риск между подразделениями, зачастую неравномерно, что может не понравиться рядовым мобилизованным солдатам, привыкшим к горячим дискуссиям. На этом уровне не может быть дискуссий с солдатами, должны присутствовать единоначалие, четкий порядок отдачи приказов, дисциплина и механизмы контроля за выполнением приказов в подразделениях. С этим по-разному обстояло дело в быстро растущей по ходу войны украинской армии. В этом также разница между оборонительными действиями и наступлением.

 

Гораздо сложнее вести наступательные действия еще и потому, что недостаточно штабов, опытных старших и младших офицеров, а значит, приказы о наступательных мероприятиях при переходе от обороны к атаке не всегда трансформируются в согласованные действия конкретных подразделений в соответствующие временные рамки. Оборона намного проще, как и организация логистической поддержки войск в полевых условиях при обороне. С сентября 2022 года в этом аспекте у украинской армии наблюдаются улучшения, что позволило ей начать серию контрнаступлений. Для наступления должны быть подобраны опытные бойцы, и при этом они должны пройти боевое слаживание в одном подразделении, в обороне же их можно рассредоточить по различным подразделениям. Для наступательных операций нужны три вещи: подготовка пехоты для масштабного наступления, подготовка штабов на уровне батальонов и бригад, чтобы они могли управлять потоками на поле боя (люди, снаряжение, боеприпасы, логистика, их взаимодействие и перемещение в ритме в соответствующие временные окна – как в балете…). Для наступления также нужна спецтехника, транспорт и танки, но они должны быть стандартными и обеспеченными логистической поддержкой, чтобы они не подвели в решающий момент. Маневр на поле боя, заполненном сенсорами, тоже выглядит иначе.

 

На тактическом уровне должно быть обеспечено распознание из космоса и при помощи дронов. Легкие пехотные подразделения выдвигаются только на распознанные направления, желательно там, где нет противника. А его не может быть везде, потому что в XXI веке в сухопутной войне войск как правило мало, а пространства обычно большие. Украинская армия часто использует гражданскую технику, но оснащенную вооружением для борьбы с самолетами и танками, проникая в тыл противника, сея хаос и уничтожая линии коммуникации. Благодаря имеющимся противотанковым системам они могут занимать населенные пункты и, что немаловажно, закрепляться в них, удерживая контратаки российских механизированных частей на расстоянии, особенно получая поддержку собственной артиллерии и имея стабильную коммуникацию. В этом процессе они распознают слабые места противника, прорехи и бреши в системе обороны и проникают в них, либо на эти направления направляются механизированные подразделения, состоящие из танков и БМП, создавая относительно небольшие (чтобы их было труднее обнаружить и накрыть артиллерийским огнем или подвергнуть ударам авиации) тактические боевые группы. При этом они, выполняя конкретную задачу, сталкиваются с уже распознанным противником, действуя небольшим группами, чтобы избежать распознания и уничтожения из-за линии горизонта или в подготовленной заранее засаде, где противник ожидает походную колонну. Этого нужно избежать, поэтому танковый бой и применение танков изменили свой характер. Кроме того, эффективное управление средствами противовоздушной обороны и широкое применение украинцами ПЗРК элиминирует российскую авиацию над их позициями на Донбассе. Российская авиационная поддержка поля боя летает только при свете дня и в сгущающихся сумерках или очень высоко и без точного наведения в атаке, и при этом не имеет возможности уничтожать сухопутные войска в тактическом бою из-за линии горизонта. Противовоздушная оборона выше уровня ПЗРК имеет выборочный характер.

 

Уже можно с уверенностью сказать, что в современной сухопутной войне, в которой вероятно может принять участие польская армия, будут наиболее необходимы: беспилотники, в том числе для радиоэлектронной борьбы; реактивная ракетная артиллерия для уничтожения центров материально-технического обеспечения и складов боеприпасов российской артиллерии; ствольная артиллерия для предотвращения сосредоточения российских подразделений, а также для поддержки и прикрытия собственной концентрации; защищенные системы коммуникации; ПТРК и ПЗРК; бронированное прикрытие маневра в случае артиллерийского огня, чтобы пехота не была прижата к земле без возможности маневра, но не для самого воздействия танковым огнем, разве что прикрытие опосредованным огнем из танковых пушек с закрытых позиций; точечная противовоздушная оборона объектов критической инфраструктуры; широкомасштабная подготовка к наступательным действиям (которые сейчас сложнее чем когда либо ранее) и, наконец, отработка взаимодействия и боевое слаживание подразделений.

 

 

Перевод текста – Руслан Сивопляс

Загрузки
pdf
Уроки войны в Украине для Польши. Часть 3

В феврале текущего года на востоке разразилась война. Россия напала на Украину. Завершился определенный этап в истории нашего региона и мировой истории. В течение многих лет мы говорили и писали в Strategy&Future о необходимости готовиться к новым временам, и целесообразности осуществления реформы польской армии. Эти новые времена наступили.

Активная фаза войны в Украине, которая продолжается уже восемь месяцев, дает нам важные уроки в направлении эволюции поля боя в геополитической среде и военной географии, которые непосредственно затрагивают Польшу. Эти уроки позволяют нам наблюдать многоплановые события, связанные с войной, и реакцию по отношению к ней практически всех стран, в том числе очень различающихся по своему отношению стран Евросоюза и НАТО, формально являющихся нашими союзниками. Мы в Strategy&Future приступили к детальному анализу и исследованию этих уроков в рамках проекта «Уроки войны в Украине». Надеемся, что они помогут показать политическому и военному руководству нашей страны направление дальнейших действий, в частности, в области стратегии и военной реформы. В связи с этим мы запустили сбор средств на zrzutka.pl, рассчитывая на вашу щедрость и понимание важности проблемы.

 

Ниже представлена первая часть наших исследований и первые выводы для наших вооруженных сил в контексте столь желанного их реформирования, выводы, которые уже можно позволить себе сделать после восьми месяцев величайшей войны в Европе с 1945 года. Мы будем еженедельно публиковать очередные разделы наших исследований.

 

1) Россияне планировали осуществить молниеносное вторжение в Украину, захват Киева, устранение политического руководства Украинского государства и установление там ориентированного на Москву режима. Помимо этого, были реализованы удары по ключевым городам и промышленным объектам на Донбассе, а также эффективно выполнены удары с юга по линии Днепра, в направлении на Херсон, Николаев, Кривой Рог с потенциальным выходом на Одессу, с целью обеспечения контроля над ключевыми регионами Украинского государства с точки зрения украинской экономики, экспорта и генерирования ВВП.

 

Решения в ходе войн сводятся к поиску способа ослабления противника и достижения победы над ним, то есть навязывания своей политической воли посредством конкретного такого, а не иного действия. Осуществляется поиск так называемого центра тяжести, дезорганизация которого позволяет добиться поставленных целей. Россияне решили, что таким действием является захват Киева и устранение нынешнего украинского правительства и президента. В случае, когда столица государства расположена не прямо на границе, необходима очень эффективная логистика, чтобы обеспечить рвущиеся вперед передовые подразделения постоянным и надежным снабжением. В этом пункте россияне просчитались. Маневр на Киев оказался слишком амбициозным, потому как украинцы решили сражаться и оказывать сопротивление, которое со временем только усиливалось. Другими словами — стоит сражаться и обороняться, даже против превосходящих сил, когда в войне появляется асимметрия, которую нужно использовать. В этом случае российским тяжелым механизированным подразделениям требовалось значительное материально-техническое обеспечение, которое было слабо организовано, а украинцы умело дестабилизировали линии снабжения и атаковали российские тылы уже на собственной территории. Кроме того, они не отдавали городов и коммуникационных узлов, особенно железнодорожных, что еще больше усложняло для россиян логистическое обеспечение собственных подразделений. Со временем это привело к так называемой кульминационной точке и организационно-логистическому развалу российской армии на подступах к Киеву, когда она «рухнула» под тяжестью собственной логистики и рациональных действий украинской армии, наносящей удары как по передовым подразделениям, так и по эшелонам снабжения российской армии.

 

Российское преимущество (огневая мощь и маневр механизированных войск) украинцы превратили в слабость (легкое обнаружение массы боевых машин, канализирование их движения по предсказуемым направлениям наступления, умелое использование переносного противотанкового оружия, уничтожение тылового обеспечения, радикально нейтрализующее потенциал российских механизированных войск). Кроме того, имело место слабое российское командование, с жесткой служебной иерархией и замедленной петлей принятия решений против децентрализованного управления, рассредоточенного по нижним уровням хорошо реализующей себя в обороне украинской армии, при этом обладающей высоким моральным духом. В обороне это дает много возможностей для инноваций.

 

Появляющаяся в войне асимметрия генерирует возможности даже для численно или материально более слабой стороны; эта асимметрия используется талантливым полководцем в нужное время или при соответствующей возможности. Именно это и сделали украинцы, атакуя российские колонны, приближавшиеся к Киеву по максимально напряженной логистической линии.

 

2) Первоначальный план войны осуществить не удалось. Россияне потерпели поражение под Киевом. Руководство российского государства допустило ряд стратегических ошибок и просчетов в планировании, базирующихся на неадекватных предположениях. Они опирались на недостоверные данные разведки и недооценили волю к сопротивлению украинской власти и общества, не предвидели также ошеломляющую боеспособность украинской армии (которую равным образом недооценивали американские и многие другие эксперты на Западе), при этом переоценили эффективность российских вооруженных сил.

 

Россиянам не хватило эффективной логистики в первоначальном наступлении на Киев, и украинцы нашли способ защитить подходы к своей столице. Россияне собирались провести наступательную операцию столь же масштабную, как американцы в 2003 году в Ираке, в стиле «Шок и трепет», с целью обеспечения паралича украинского государства, но, в тоже время, без разрушения инфраструктуры, стараясь не вызвать нежелательный антагонизм населения, а также без чрезмерного уничтожения украинской техники, которая уже в ближайшее время могла бы быть полезна расширенной и усиленной московской империи для продолжения игры с Западом, НАТО, странами Балтии и Польшей. Сценарий дальнейших требований и ультиматумов с российской стороны относительно Польши, балтийских стран, США и НАТО в случае быстрого подавления воли Украины к сопротивлению, на наш S&F взгляд, был весьма вероятен и соответствовал первоначальному стратегическому замыслу Кремля разыграть «большую геостратегическую партию» о российском влиянии на европейские дела.

 

Для таких стратегических предположений был подготовлен соответствующий метод их реализации. Он оказался неверным вследствие эффективного сопротивления украинской армии, интегральности политического руководства страны, а также эволюции современного поля боя на суше, которая не способствует проведению «тяжелыми» российскими подразделениями наступательных операций на обширной территории Украины. Более того, показательно, что таких крупных и сложных операций россияне не проводили с 1945 года. Такого рода операции требуют соответствующих навыков, а эти навыки исчезают, если их не практиковать.

 

Вследствие указанных факторов наступательная операция провалилась и предположения, выдвинутые россиянами, не оправдались. Низкое качество выполнения поставленных задач и эффективный способ противодействия со стороны украинцев привели к поражению армии, теоретически представлявшей собой более мощную силу, чем она была в реальности, прежде всего с точки зрения материально-технического обеспечения.

 

3) Российское руководство в значительной мере не оценило изменений, вызванных эволюцией поля боя.

 

Неумолимо уходят в прошлое методы проведения наземных военных операций 20-го века — с массированной концентрацией войск для атаки, колоннами танков, глубоким проникновением механизированных масс и неглубоким фронтом интенсивных кинетических действий, и всегда неполным распознаванием, где, при отсутствии ситуационной осведомленности, царит туман войны. Как под Сталинградом, Курском в 1943 году или на Синае в 1973 году, т.е. в случаях, когда у сторон нет ясности, где находится противник и что он делает. Для этого в прошлом необходимо было поддерживать непрерывную линию фронта, чтобы не попасть во внезапное окружение численно превосходящему противнику.

 

Однако, в условиях полной или практически полной ситуационной осведомленности обеих сторон, уже проявляется новый способ ведения боевых действий, заключающийся в ведении более позиционной войны, где «все прячутся», где трудно совершить решающий наступательный маневр, если только у противника нет информации о позициях наступающих войск, как у россиян в Харьковской области в сентябре 2022 года, когда их ситуационная осведомленность полностью отсутствовала. Украинское наступление было бы нереальным, если бы россияне безраздельно господствовали в современном разведывательном противостоянии и имели связанное с этим информационное превосходство, ставшее возможным благодаря широкому использованию сенсоров, в том числе очень дешевых гражданских дронов. Поэтому именно сенсоры являются ключевым фактором для доминирования на поле боя, а не переломная масса как в 20-м веке.

 

При равновесии сторон в ситуационной осведомленности маневрирование танковыми массами на большом расстоянии обойдется обеим сторонам войны очень дорого, а вездесущие сенсоры и высокоточное оружие позволят наносить удары вглубь группировок противника и по их тыловым позициям. Что еще больше затрудняет концентрацию войск для подготовки наступлении. Будет множество артиллерийских и ракетных дуэлей, а также рейдов и диверсионных акций через заведомо проницаемую линию фронта.

 

Безусловно, низкая насыщенность поля боя войсками в дальнейшем сможет служить маневру и прорыву линии фронта, но скорее для быстро передвигающихся моторизованных подразделений, пусть даже на пикапах и внедорожниках, расходующих меньше топлива, транспортирующих пехотные подразделения с противотанковыми ракетами и зенитными средствами поддержки поля боя. Такое решение, например, позволяло украинцам в ходе контрнаступления на севере в сентябре 2022 года не только сеять панику на российских тылах, но и удерживать занятую территорию в случае локальных контратак российских механизированных сил. При хорошей координации со своими танковыми подразделениями и при отсутствии доминирования противника в воздухе, можно также использовать мобильные танковые резервы на локальных участках, на коротких дистанциях, против хорошо распознанного, с использованием дронов в качестве сенсоров, противника. В этом случае операции осуществляются небольшими подразделениями, которые менее требовательны к материально-техническому обеспечению и которые противнику сложнее обнаружить.

 

С другой стороны, по-прежнему действует принцип, что без маневра трудно достигнуть перелома в войне. Одно лишь огневое воздействие без маневра уничтожает и изматывает противника, но остается неясным, кто в итоге выигрывает, а кто проигрывает. Это было явно видно на Донбассе перед сентябрьским украинским наступлением. Напротив, маневр дает четкие оперативные результаты: успех или провал — как под Киевом в марте 2022 года или под Изюмом в сентябре того же года. Выведение из равновесия, вызванное маневром, позволяет проломать оборону, которая в результате каскадообразно рассыпается. Это вызывает нарушение координации и дезинтеграцию оперативной деятельности атакуемого и неспособность эффективно действовать и результативно руководить, в том числе приводит к разрыву цепочки управления, а также конфликтам между командирами и подчиненными, возникающими из-за недоверия, вследствие чего может также наступить потеря единства и целостности подразделений. Именно это постигло войска 1-й гвардейской танковой армии в сентябре 2022 года восточнее Харькова.

 

Огневой мощью также можно ассистировать в маневре, но его нельзя заменить. На самом деле одно поддерживает другое, потому что движение на войне вызывает реакцию противника на театре военных действий и тем самым создает цели для огневого маневра. Вот почему при артиллерийских дуэлях на больших дистанциях в рамках, например, активной обороны, так важно иметь возможности для наступательного маневрирования. Таким образом создаются дополнительные цели для артиллерии, ракет и для ВВС: противник начинает двигаться, перемещаться и таким образом раскрывать свои замаскированные огневые позиции, логистические маршруты и т.д. Театр военных действий «активизируется», цели вскрываются.

 

Кроме того, психологически сам по себе огневой маневр не способен вывести противника из равновесия. Ведь украинцы сегодня и слышать не хотят о мире, хотя их инфраструктура уничтожается, а города подвергаются постоянным ракетным атакам. Обороняющиеся, неся потери, сохраняют боеспособность в войне, которая становится войной на истощение, войной менее «военной» и более экономической и геополитической. Это можно наблюдать сейчас на Донбассе, это было также видно, например, во время ирано-иракской войны, особенно на втором ее этапе. Даже системы управления, ощутившие на себе огневое воздействие, обладают экстраординарной способностью восстанавливать свою функциональность; только маневр эффективно их ослабляет и элиминирует.Можно привести пример нашего главнокомандующего Рыдз-Смиглы (Rydz-Śmigły), который в сентябре 1939 года окончательно оставил Варшаву только под угрозой немецкого маневра со стороны Ченстоховской дороги. Захват территории не позволяет обороняющемуся приспособиться.

 

При отсутствии воздействия физического маневра командиры, подвергшиеся артиллерийскому обстрелу, могут продолжать координацию даже примитивными методами и в дальнейшем организовываться; они могут использовать даже почтовых голубей, доставку сообщений курьерами, передачу информации по мобильным телефонам. Безусловно, огневое воздействие на дистанции имеет значение, так как с его помощью разрушается инфраструктура, демонстрируется эскалационное доминирование и ослабляются оперативные возможности и стратегическая мощь государства, оказывая при этом влияние на восприятие его слабых сторон. Огневой маневр может быть систематически использован для уничтожения организационных структур и сковывания действий противника. Можно согласиться с тем, что россияне уничтожают Украину, но не в той мере, чтобы вывести ее из равновесия, потому что способность человека адаптироваться к воздействию огня на дистанции больше, чем способность огневых ударов для дестабилизации общества. Может быть именно поэтому россияне хотели так быстро взять Киев.

 

4) Украинцы, эффективно используя инструменты войны нового поколения, провели весьма результативную информационную кампанию, завоевав симпатии западных обществ, и тем самым нивелировали российскую дезинформационную активность. Более того, Москва недооценила решимость Вашингтона и некоторых западных стран к оказанию помощи Украине.

 

Необходимо сражаться эффективно и грамотно. Но это еще не все. В 21-м веке все это еще нужно адекватно представить в интернете и сгенерировать так называемый «контент» в основных информационных каналах. Иными словами – предстоит еще выиграть войну за восприятие в информационном пространстве. Сила происходит из восприятия того, что именно мы сообщаем и как коммуницируем в информационной сфере. Это немаловажная констатация. Вывод: надо уметь сражаться самостоятельно, используя новейшие методы ведения войны, привлекательно это упаковывать и визуализировать, создавая впечатление современности, адекватности и справедливости. Что важно подчеркнуть — с одновременной демонстрацией собственной модерности, которая является противопоставлением повседневности, известной во многих сферах деятельности в нашей стране. Украина в этом отношении продемонстрировала высокое мастерство. Благодаря этому она получила моральную поддержку за счет героических сцен и фильмов, демонстрирующих оборону Киева, а затем последовала и материальная помощь из США и Европы. При чем эта военная и материальная помощь Украине поступала именно через территорию Польши, без которой это было бы невозможно. Помогают только сражающемуся, при этом сражающемуся эффективно и тому, кто соответствующим образом презентует все это в интернете.

 

 

 

Перевод текста — Руслан Сивопляс

Загрузки
pdf
Уроки войны в Украине для Польши. Часть 1

Что, если русские захотят завершить конфликт угрозами или путем фактического применения ядерного оружия, не пытаясь запугать союзников Украины, а форсируя готовность к мирным переговорам непосредственно в Киеве? Зехсер (Todd S. Sechser) и Фурманн (Matthew Fuhrmann) в книге «Ядерное оружие и принудительная дипломатия» («Nuclear Weapons and Coercive Diplomacy») проанализировали в общей сложности 39 случаев конфликтов, имевших место в промежутке между 1945 и 2001 гг., между государствами, обладающими ядерным оружием, в которых одно из них выдвигало против другого принудительные угрозы.

(Фото: Wikimedia.org)

В результате они пришли к выводу, что „ядерное оружие не имеет большого значения” как инструмент достижения политических целей путем принуждения. „У государств, обладающих ядерным оружием, не больше шансов на успешное принуждение” своего противника к определенным действиям, чем у государств, не обладающих ядерным оружием, „даже в кризисных ситуациях с высокими ставками”. „Хотя ядерное оружие может быть эффективным инструментом в контексте сдерживания”, констатируют они, это не относится к „угрозам направленным на принуждение”. Как утверждают вышеупомянутые эксперты, это связано с тем, что „ядерное оружие как инструмент принуждения имеет два существенных ограничения. Во-первых, оно бесполезно для захвата и удержания территории. Следовательно, это не увеличивает способность государств взять под контроль территории, которые государство, которому угрожают, не готово отдавать. Во-вторых, цена применения ядерного оружия в ситуации, отличной от самообороны, вероятно, будет высокой”, поскольку это сопряжено с высоким риском жесткой реакции со стороны международного сообщества.

 

По мнению автора, если бы россияне хотели добиться эффекта принуждения Киева к согласию на прекращение конфликта, им для этого могло бы не хватить ни ядерного испытания, ни других, еще более крайних форм демонстрации своей решимости — нанесение удара по незаселенным территориям, международным водам или даже по группировкам украинских войск. Может оказаться, что если россияне все-таки решат добиться эффекта прекращения конфликта на приемлемых для себя условиях с применением ядерного оружия, то единственным способом будут массированные ядерные удары (countervalue) по крупным городским агломерациям.

 

В конфликте между украинцами и россиянами не наблюдается асимметрии ставок, как это имеет место между американцами и россиянами. В конце концов, следует помнить, что американцы не только не направили свои войска в Украину, но и решили не передавать украинцам более совершенные виды вооружений, опасаясь эскалации. Отсутствие асимметрии ставок, более того, асимметрия ставки в пользу украинцев, для которых ставка в конфликте – выживание, угроза или даже очень ограниченное применение Россией ядерного оружия не приведут к тому, что Киев согласится на прекращение конфликта. Именно об этом сигнализировали украинцы в самом начале войны, вскоре после того, как 28 февраля президент Путин объявил о повышении степени боеготовности российских ядерных сил. В ответ министр иностранных дел Украины Дмитрий Кулеба заявил, что применение Россией ядерного оружия „будет катастрофой для мира, но это не сломает нас”. Таким образом, вместо достижения политических целей россияне нарушили бы ядерное табу, впервые с 1945 года применив ядерное оружие против государства, не имевшего его, в агрессивной войне, которую они сами начали. Уже одно это — и даже при очень ограниченном использовании, не нанесшем значительного ущерба — сделало бы Москву изгоем на международной арене.

 

С другой стороны, если бы россияне действительно хотели бы использовать ядерное оружие для достижения эффекта принуждения Украины к прекращению конфликта, им пришлось бы добиваться полного краха морального духа украинского общества, как за счет устранения политического и военного руководства, так и путем нанесения катастрофических потерь в населении и разрушения инфраструктуры, например, атакуя городские агломерации и тем самым убивая сотни тысяч мирных жителей. Но тогда все негативные последствия озлобленности со стороны международного сообщества, которые обрушатся на Россию из-за нарушения ядерного табу, станут на порядок интенсивнее. Ну и, наконец, в этом случае Россия смогла бы получить контроль над Украиной, но обладала бы территорией, частично превратившейся в ядерную пустыню. Россияне, быть может, выиграли бы войну, но уж точно проиграли бы таким образом мир.

 

Весьма вероятно, что если бы Россия пошла на такой шаг, то, во-первых, США использовали бы все экономические рычаги и весь спектр санкций, чтобы помешать Москве поддерживать торговые отношения с остальным миром. Пекин, как из соображений престижа, так и исходя из прагматических причин, скорее всего, был бы готов участвовать в этих санкциях. Подобным образом, как представляется, реагировала бы Индия.Вопреки мечтательному мнению некоторых польских комментаторов, Россия в настоящее время не изолирована на международной арене, однако это точно произойдет в результате применения ядерного оружия против Украины. Во-вторых, применение Россией ядерного оружия подорвало бы уверенность Пекина, Дели и остального мира в рациональности и предсказуемости российского политического руководства.

 

Каким образом могут отреагировать американцы?

Предположим, однако, что Россия решает применить ядерное оружие против Украины — возможно, потому, что превалирующую роль в процессе принятия решения будут играть упомянутые Джо Байденом (Joe Biden) политические расчеты Владимира Путина.

 

Как Запад, а на практике американцы, может отреагировать на первое применение Россией ядерного оружия? Представляется, что есть четыре возможных варианта развития событий:

а) Симметричная контр-эскалация, т.е. пропорциональный ответ США (применение нестратегического ядерного оружия против России, на ее территории или на подконтрольной ей территории Украины);

б) Конвенциональный ответ. Это был бы ответ в виде непосредственного участия США в войне в Украине конвенциональными средствами;

в) Сохранение курса, заключающееся либо в сохранении, либо в усилении существующей военной, разведывательной и экономической поддержки Украины, возможно, в сочетании с введением дополнительных санкций против России — без непосредственного участия в войне;

г) Де-эскалация. Если Соединенные Штаты сочтут угрозы России правдоподобными или будут обеспокоены дальнейшей — возможно, неконтролируемой — эскалацией после первого применения Кремлем ядерного оружия, они могут счесть уместным попытаться положить конец конфликту путем мирных переговоров.

 

Симметричная контр-эскалация кажется наименее вероятным сценарием как из-за асимметрии ставки, так и с учетом возможностей США и России. Применение Соединенными Штатами ядерного оружия против России влечет за собой огромный риск эскалации до уровня полного стратегического обмена между двумя ядерными державами, обладающими самым обширным и современным ядерным потенциалом. То, что в Украине воюют российские войска, но не американские, и то, что Россия готова угрожать применением ядерного оружия в ходе войны, наглядно показывает, что ставки в конфликте для России выше, чем для США. Какой бы малой ни казалась вероятность того, что Россия применит ядерное оружие против Украины, вероятность того, что Америка решит ответить симметрично, на порядок ниже. Наконец, стоит отметить приведенный в отчете «Armia Nowego Wzoru», а также в публикациях Мэтью Кронига (Mathew Kroenig) или Марка Шнайдера (Mark Schneider) аргумент об асимметрии возможностей между США и Россией в отношении нестратегического ядерного оружия.О нем упоминал и Владимир Путин, который в ответ на „шантаж представителей ключевых стран НАТО относительно возможности применения ядерного оружия против России” 21 сентября отметил, что Россия „также располагает различными средствами поражения, а по отдельным компонентам и более современными, чем у стран НАТО”.

 

Напомним: в то время как в сегменте NSNW США имеют в общей сложности 230 гравитационных бомб B61 в модификациях 3 и 4 (из которых около 100 в Европе, из них 60 отнесены к программе НАТО Nuclear Sharing), менее 25-ти модифицированных баллистических ракет Trident II, оснащенных боевой частью W76-2, и крайне устаревших маневрирующих ракет ALCM (AGM-86B),  Россия обладает не менее чем двумя тысячами единиц средств доставки нестратегического ядерного оружия в виде нестратегической ядерной триады, включая ракеты «Калибр», «Искандер», Х-101 и т.д.

Можно конечно, как это делают некоторые польские комментаторы, априори предположить, что „если русские танки — металлолом, то ядерное оружие, вероятно, раскрадено, ржавое и неработающее” — но это мышление для стран, которые хоть и воинственно настроены, но отличаются безответственностью и легкомыслием, характерным для клиентского мышления, в расчете на то, что их всегда и при любых условиях будет защищать покровитель, который в конечном счете понесет все последствия эскалации. Ядерное оружие, как отмечают Дима Адамски, а также Майкл Кофман (Michael Kofman) и Аня Финк (Anya Fink), было для России ключевым фактором сдерживания с начала 1990-х годов, разработанным в ответ на недостаток конвенциональных вооружений, возникший после распада СССР. Предположение о том, что ядерный потенциал России преувеличен и представляет собой уровень ее конвенциональных вооруженных сил, — без твердых, поддающихся проверке, эмпирических доказательств — совершенно безответственно, и нет ни малейшего шанса, что политики США будут принимать решения об эскалации, исходя из такой логики.

 

Другая, публично представленная (например, генералом Петреусом (Petraeus), бывшим командующим войсками США в Ираке и директором ЦРУ) альтернатива — это конвенциональные удары по российским силам, дислоцируемым на территории Украины или по Черноморскому флоту РФ. В этом контексте речь идет как об ударах по широко понимаемым российским силам, воюющим в Украине, так и об ударах по тем подразделениям, которые несут ответственность за проведение гипотетического ядерного удара.

 

Похоже, нападение на подразделения, непосредственно ответственные за ядерный удар по Украине, может быть воспринято американцами как крайне эскалационное и потому опасное. Россияне обезопасили себя — весьма прозрачно — от действий такого рода, предложенных некоторыми бывшими членами администрации США, т.е. от ответного конвенционального удара по тем российским подразделениям, которые непосредственно нанесли бы ядерный удар. В пункте в) статьи 19 ядерной доктрины России, опубликованной в июне 2020 года, говорится, что „воздействие противника на критически важные государственные или военные объекты Российской Федерации, вывод из строя которых приведет к срыву ответных действий ядерных сил”, является одним из условий, определяющими возможность применения Россией ядерного оружия. Стоит отметить, что речь идет не только об инфраструктуре и/или объектах стратегического, но и нестратегического назначения. Кроме того, стоит добавить, что россияне уже много лет четко сигнализируют о своей озабоченности относительно широких возможностей США по нанесению точечных ударов, в частности, по ядерным объектам.

 

Также стоит помнить, что, в отличие от США, многие системы, используемые россиянами на поле боя, имеют двойное назначение, поэтому их можно использовать для доставки не только конвенциональных, но и ядерных боеприпасов. Это, в свою очередь, означает, что атака США на российские подразделения может привести к уничтожению объектов, которые Россия считает частью ядерных сил, что дает доктринально обоснованный повод для нанесения ответного ядерного удара. Каким бы маловероятным нам ни казался такой результат, американцы не могут позволить себе его игнорировать. Даже если бы это было не так, нападение на вооруженные силы РФ означало бы непосредственный военный конфликт между США и Россией, и при этом, в моменте, когда в этом конфликте уже был преодолен порог применения ядерного оружия. Стоит напомнить, что в марте президент США Джо Байден подчеркивал, что Соединенный Штаты не готовы направить свои войска в Украину, поскольку это будет означать „начало Третьей мировой войны”. Кроме того, участие в этом конфликте на практике усложняло бы предполагаемую реакцию США в случае внезапной эскалации на Тихом океане.

 

Третьим — гораздо более вероятным, чем два предыдущие — вариантом для США отреагировать на гипотетическое применение Россией ядерного оружия в ходе войны в Украине будет сохранение Вашингтоном прежнего курса. В этом случае США сохранят или увеличат материальную, разведывательную и экономическую поддержку Украины, не предпринимая шагов, которые привели бы их к непосредственному участию в конфликте. Кроме того, Соединенные Штаты могут принять решение о введении дальнейших максималистских санкций в отношении России в сочетании с жестким давлением на Индию, Китай и другие страны, сохраняющие обширные торговые контакты с Россией, чтобы те присоединились к этим санкциям. Риск оказаться под санкционным режимом США, а также необходимость реагировать на грубое нарушение «ядерного табу», вероятно, подтолкнет экономических партнеров к изоляции России.

 

Наиболее вероятным исходом событий представляется сценарий, при котором Россия будет воздерживаться от применения ядерного оружия, одновременно продолжая угрожать его использованием. Предполагая отсутствие риска внезапного краха Российского государства, Россия может продолжить свою кампанию в Украине, рассчитывая на то, что ухудшающаяся экономическая ситуация в мире, перспектива затяжного энергетического кризиса в сочетании с ограниченными военными ресурсами НАТО могут привести к потере готовности к дальнейшей поддержке Украины со стороны западных элит и обществ. В настоящее время мировая экономика сталкивается с масштабной инфляцией, структурными (возникшими не только из-за войны в Украине) проблемами с доступностью углеводородов, последствиями пандемии Covid и экономическими рисками, возникающими вследствие технологического и экономического соперничества между Китаем и США. Нет никаких указаний на то, что России грозит внезапный и катастрофический крах, при этом по-прежнему имеют место сомнения в готовности западных обществ принять и вынести экономические и социальные ограничения. Зима только начинается.

 

 

Перевел Руслан Сивопляс

Загрузки
pdf
Апокалипсис (не) сегодня, или российские ядерные угрозы в Украине. Часть 2

Почти ровно шестьдесят лет назад, в октябре 1962 года, разразился кубинский кризис. Выступая в четверг, 6 октября 2022 года, на встрече с донорами, поддерживающими кампанию Демократической партии в процессе довыборов в Конгресс, президент Байден (Biden) заявил, что „впервые после кубинского кризиса мы столкнулись с ситуацией, которая напрямую угрожает применением ядерного оружия, если траектория событий останется неизменной”. Стоит отметить, что Байден имел в виду ситуации, когда ядерное оружие могло быть применено не в ходе непреднамеренной эскалации (т.е. как, например, в ситуации которая имела место в ходе учений НАТО Able Archer 83), а в момент, когда до этого может дойти в результате структурных факторов.

(Фото: twitter.com/DefenceU/)

Байден заявил, что он „очень хорошо знает Владимира Путина”, добавив, что президент Российской Федерации „не блефует, когда говорит о возможном применении тактического ядерного, химического или биологического оружия”, особенно перед лицом слабости, продемонстрированной российскими вооруженными силами на поле боя. Это, в свою очередь, означает, что США „стоят перед трудными решениями относительно конфликта в Украине” — и хотя США „продолжат поддерживать Киев”, они „должны рассмотреть пути выхода” из конфликта для России. Какой способ может выбрать Путин, какой «съезд с дороги» („offramp”) ведущей к дальнейшей эскалации конфликта, или для прекращения конфликта так, чтобы „не только не потерять лицо, но также и не потерять власть в России”? Стоит отметить, что — по крайней мере, исходя из публичных заявлений — Байдена в меньшей мере беспокоит стратегическое положение России, а в большей — индивидуальные расчеты Владимира Путина относительно сохранения им своей политической позиции. Это важное замечание, поскольку, по мнению автора, сложно найти стратегическое оправдание применению Россией ядерного оружия на современном этапе конфликта. Не похоже, чтобы это могло помочь России добиться какого-либо политического успеха в ходе войны в Украине; в некоторых крайних случаях можно представить себе, что Россия «выиграет войну» в результате применения ядерного оружия, но очень сложно набросать сценарий, при котором Кремль благодаря этому выигрывает мир.

Угрозы асимметричной эскалации с применением ядерного оружия сопровождают российскую политику не только с начала войны в Украине, и даже не с момента ее агрессии против этой страны в 2014 году, но более или менее формально формулируются со времени образования России как наследника СССР. В некотором смысле они отражают осознание Кремлем своей слабости в сегменте конвенциональных вооружений по отношению к НАТО. Как таковые, они являются каноническим примером поведения государства, столкнувшегося с потенциальным противником, имеющим преимущество в конвенциональных возможностях. Стоит помнить, что концепция, характеризующаяся подобной механикой, использовалась также и в НАТО, который применял доктрину гибкого реагирования (flexible response). Как утверждают Кофман (Kofman) и Финк (Fink), акцент, который Российская Федерация делает на роли ядерного оружия в управлении эскалацией, уменьшался с ростом конвенционального потенциала, но, при этом, оставался неотъемлемым элементом такого управления.

 

Так что, как утверждают Финк и Кофман, хотя порог применения NSNW (ang. non-strategic nuclear weapons,нестратегическое ядерное оружие) был перенесен на более высокие ступени эскалационной лестницы, связанной с попыткой завершения конфликта в региональном масштабе, этот фактор по-прежнему присутствует в российском мышлении — и что не менее важно, в российской стратегической коммуникации с Западом. Совершенно очевидно, что если бы Россия решила применить ядерное оружие в Украине, то она применила бы в первую очередь нестратегическое ядерное оружие. Для упрощения предположим, что для первого применения в ходе войны в Украине Россия не будет использовать ресурсы (боеголовки и средства доставки), включенные в последний действующий договор об ограничении вооружений (New START). Таким образом не были бы использованы наземные, морские и военно-воздушные ресурсы, которые в совокупности составляют российскую стратегическую ядерную триаду. Однако помимо стратегической ядерной триады Россия располагает ресурсами, которые на практике образуют «нестратегическую ядерную триаду», состоящую из арсеналов наземного и морского базирования, а также авиационного компонента.

 

Практически перед началом войны — 19 февраля — россияне провели испытания гиперзвуковых ракет; через три дня после ее начала Владимир Путин объявил, что ядерные силы Российской Федерации приведены в повышенную боеготовность. В последующие месяцы ряд бывших и действующих представителей российской администрации (в том числе Дмитрий Медведев, Сергей Лавров, Рамзан Кадыров, посол России в Великобритании Андрей Келин) публично высказывали мнение о том, что Кремль может применить ядерное оружие. И хотя эти заявления вызвали озабоченность на Западе — и широко обсуждались — они не изменили курса политики США и не стали катализатором таких выступлений, как недавняя пресс-конференция Джо Байдена. Последние недели оживили дискуссию о возможности эскалации конфликта в Украине до уровня применения ядерного оружия. Причиной этого стали, как представляется, референдумы, проведенные Россией, и последующая аннексия части территории Украины, эффективные контрнаступательные действия украинских войск, а также все более явное отсутствие реалистичной теории победы российских войск, и корреспондирующие этому фактору действия Москва, такие как объявленная 21 сентября мобилизация, которая некоторыми экспертами воспринимается как нарушение своеобразного общественного договора с российским обществом („вы не вмешиваетесь в наши дела (т.е. не участвуете в политической жизни), мы не вмешиваемся в ваши (государственное вмешательство в общественную жизнь граждан”).

 

Логика поведения россиян кажется простой: после состоявшихся в сентябре этого года референдумов о присоединении четырех областей Украины, сначала Владимир Путин, а затем Дмитрий Медведев озвучили возможность применения Российской Федерацией ядерного оружия в целях защиты своей территории. Следует также отметить, что в своем выступлении 21 сентября Путин заявил, что „при угрозе территориальной целостности нашей страны, для защиты России и нашего народа мы, безусловно, используем все имеющиеся в нашем распоряжении средства. Это не блеф. Граждане России могут быть уверены: территориальная целостность нашей Родины, наша независимость и свобода будут обеспечены, подчеркну это ещё раз, всеми имеющимися у нас средствами. А те, кто пытается шантажировать нас ядерным оружием, должны знать, что роза ветров может развернуться и в их сторону”. 30 сентября Владимир Путин подписал указ, закрепивший формальное аннексирование указанных территорий.

 

Это яркий пример стратегии fait accompli (свершившийся факт) – который на самом деле не свершился, поскольку следует помнить, что Россия присоединила к своей территории области, которые она не контролирует, или которые она захватила в течение последних месяцев в ходе агрессивной войны — и пытается зафиксировать эти достижения при помощи ядерных угроз. Угрозы применения ядерного оружия должны были бы заставить Украину прекратить наступательные действия и открыть России путь для переговоров. Трактуя земли, аннексированные в результате незаконных референдумов (включая территории, неподконтрольные российским силам), как свои, Россия пытается продемонстрировать правдоподобность вероятности применения ядерного оружия в их защите, посредством создания доктринального обоснования. Аннексия Россией части территории Украины означает, что возможное применение ядерного оружия будет иметь место не в ходе агрессивной войны, а в целях защиты собственной территории, что предположительно делает его более приемлемым.

Часто повторяющееся мнение указывает на то, что россияне могли бы быть готовы применить ядерное оружие при ведении боевых действий на их территории, поскольку такая ситуация соответствовала бы дефиниции «экзистенциальной угрозы» российскому государству; повторяемые российским политическим руководством после оккупации Крыма угрозы (Лавров в 2014 г., Путин в 2015 г.), как представляется, еще больше подтверждают вероятность этой политики. В статье 4 декларативной доктрины России о ядерном оружии («Основы государственной политики Российской Федерации в области ядерного сдерживания»), опубликованной в июне 2020 года, говорится, что „Государственная политика в области ядерного сдерживания… гарантирует защиту суверенитета и территориальной целостности государства, сдерживание потенциального противника от агрессии против Российской Федерации и (или) ее союзников, а в случае возникновения военного конфликта — недопущение эскалации военных действий и их прекращение на приемлемых для Российской Федерации и (или) ее союзников условиях”. В свою очередь, пункт г) статьи 19 упомянутого документа указывает „агрессию против Российской Федерации с применением обычного оружия, когда под угрозу поставлено само существование государства” в качестве одного из потенциальных условий, определяющих возможность применения Россией ядерного оружия.

 

Зачем России применять ядерное оружие в Украине и каким образом?

Ответ на вопрос, с какой целью Россия могла бы использовать ядерное оружие в ходе войны в Украине, имеет решающее значение, так как он может определить способ его применения. Помимо использования ядерного оружия для получения преимущества на поле боя (что может быть проблематично, учитывая характеристику конфликта, в котором украинские силы рассредоточены и поэтому не представляются идеальной целью для ядерной атаки), россияне могли бы использовать его для достижения двух целей:

 

а) достижение эффекта сдерживания для стран, поддерживающих военные действия Украины (прежде всего стран НАТО, в частности США, Польши и Великобритании);

б) достижение эффекта принуждения Киева к согласию на прекращение конфликта на приемлемых для Москвы условиях.

 

Разница между сдерживанием союзников Киева, приводящим к ограничению или полному отказу Запада от поддержки дальнейших украинских военных усилий, и, возможно, попытками убедить украинцев вступить в мирные переговоры, и прямым принуждением Киева к согласию на переговоры со стороны россиян, является принципиальной. Это также влияет на то, как россияне могли бы использовать ядерное оружие.

 

Различие между угрозами сдерживания (deterrent threats) и угрозами принуждения (compellent threats) было представлено Шеллингом (Schelling) в его книге «Оружие и влияние», изданной в 1966 году. Сдерживание, утверждает Шеллинг, обычно является пассивным и направлено на то, чтобы противник не предпринимал каких-либо действий; принуждение носит наступательный характер, и его цель — собственно принуждение — к каким-то активным действиям со стороны противника. Было бы банальностью утверждать, что факт обладания Россия ядерным оружием, и угрозы его применения, регулярно повторявшиеся с начала войны, почти наверняка были фактором, который сдерживал готовность Соединенных Штатов, и даже Польши, к более активному участию в конфликте. Таким образом, Россия успешно сдерживает США и страны НАТО от интервенции, в том числе, если не в первую очередь, благодаря обладанию ядерным оружием. Следует также помнить, что изначально американцы не были готовы предоставлять Киеву передовые системы вооружения, и это отношение поэтапно менялось по мере того, как украинцы продолжали добиваться очередных успехов на поле боя; некоторые читатели, возможно, еще помнят достаточно абстрактные дискуссии об «оборонительном» и «наступательном» видах вооружения. Однако до сегодняшнего дня Вашингтон все еще не предоставляет Украине виды вооружений, которые могли бы позволить ВСУ атаковать цели на территории Российской Федерации (такие, например, как ATACMS). Украинцы прекрасно осведомлены об опасениях американцев; согласно информации, недавно обнародованной CNN, Киев намерен был предложить в обмен на поставку более совершенных систем вооружения предоставление Вашингтону права наложения вето на любую цель, по которой украинцы захотят нанести удар.

 

Важный вопрос заключается в том, могут ли россияне в своих калькуляциях исходить из того, что их угрозы позволят им эффективно сдерживать Запад (в первую очередь США, но также и Польшу, как две ключевые страны для поддержания украинских военных усилий) и лишенная поддержки Украина будет готова начать мирные переговоры с Кремлем. Если Москва будет исходить из такого предположения, то она может рассчитывать на то, что одна лишь демонстрация решимости, в виде готовности применить ядерное оружие, или очень ограниченное его применение, заставит Вашингтон счесть целесообразным ограничить поддержку Украины и/или оказать давление на Киев в целях создания благоприятного отношения к мирным переговорам.

 

Похоже, что коммуникация исходящая из Москвы, типа утечки информации относительно перемещений «ядерного поезда», касается как раз этого типа стратегической сигнализации. Хотя большинство комментаторов видят в этом лишь демонстрацию способностей, что скорее свидетельствует о «размахивании шашкой». Однако стоит отметить, что это действие имеет еще один потенциальный эффект: перемещение боеголовок и возможная их установка на средства доставки может привести к тому, что цепочка управления и принятия решений об их потенциальном применении может стать более децентрализованной. А даже если этого не произойдет, то опасность случайного их использования — и, следовательно, случайной эскалации — заметно возрастает. Если предположить, что упомянутые сообщения верны, это действие может также сигнализировать о готовности России принять риск случайной эскалации. Как отмечает Дима Адамский (Dima Adamsky), в случае с ядерным оружием мы имеем дело с обратным проявлением традиционного для российской стратегической культуры феномена, заключающегося в «опережении» стратегической мыслью тех возможностей, которыми в настоящее время обладает Россия. Вместо этого возможности, разработанные Российской Федерацией для нестратегических ядерных вооружений, предшествуют доктринам их применения. Следовательно, „российская стратегическая непоследовательность может сыграть дестабилизирующую роль, поскольку увеличивает вероятность непреднамеренной или случайной войны. Доступность нестратегического ядерного оружия на ранней стадии конфликта, неясные процедуры делегирования права его использования, применение средств доставки двойного назначения и необязательные доктрины делают потенциальные ошибки в восприятии намерений и недоразумения особенно опасными”. Стоит также привести недавние слова Алексея Арбатова, который заявил, что отличие нынешней войны от кубинского кризиса в том, что первый длился несколько дней, а война в Украине длится уже семь месяцев. Таким образом, риск „непредвиденных событий, ведущих к эскалации” увеличивается с каждым днем, становясь „очень высоким”. Другими словами, Арбатов указал на риск непреднамеренной эскалации.

 

Если целью российских угроз является сдерживание Запада, то можно представить, что, преследуя эту цель, они решатся на поэтапную эскалацию, начиная с сигнализаций, подобных недавно обсуждавшемуся прохождению «ядерного поезда», далее — передислокация нестратегических ядерных боеприпасов из центральных хранилищ и установка их на развернутые средства доставки. Следующим шагом, вероятно, будет демонстрационное применение ядерного оружия, такое как ядерные испытания, удары в нейтральных водах или по ненаселенным районам Украины (или на территориях, незаконно аннексированных Москвой), и, наконец, по группировкам украинских войск.

 

Действуя таким образом, россияне реализовывали бы постулаты доктрины «эскалации в целях де-эскалации» (escalate to de-escalate), надеясь, что удастся эффективно сдерживать союзников Украины еще до фактического применения ядерного оружия. Такого рода шаги России связаны как с риском непреднамеренной эскалации, так и с непременно последующей всеобщей озлобленностью, которая обрушится на Россию в результате фактического применения ядерного оружия и превратит ее в изгоя. Механизм, эксплуатируемый доктриной ядерной де-эскалации, то есть угроза асимметричной эскалации до уровня применения ядерного оружия в ходе конвенционального конфликта, направлен на манипулирование риском неконтролируемой эскалации, прежде всего в отношении Соединенных Штатов. Следует, однако, отметить, что в случае с Украиной, страной, не являющейся членом НАТО и не охваченной гарантиями США, достижение таким путем намеченного эффекта (прекращение конфликта на условиях, удовлетворяющих Москву) далеко не факт. Американцы могут например подумать — особенно с учетом продолжающегося активного сопротивления Украины, — что прекращение помощи Киеву или принуждение его к согласию на мирные переговоры нанесет серьезный ущерб доверию к США со стороны союзников. Угрозы — если они были бы направлены относительно США, могли бы быть эффективными только в том случае, если Соединенные Штаты решили бы немедленно прекратить помощь Киеву в ведении войны, но и в этом случае стоит помнить, что в ходе контрнаступлений в Херсонской и Харьковской областях ВСУ удалось захватить значительное количество военной техники, в том числе сотни танков и большое количество боеприпасов, оставленных отступающими российскими подразделениями. Таким образом, даже потеря или существенное ограничение поддержки Запада может не означать, что Украина немедленно лишается возможности продолжать контрнаступательные операции.

Загрузки
pdf
Апокалипсис (не) сегодня, или российские ядерные угрозы в Украине. Часть 1

Визит Нэнси Пелоси (Nancy Pelosi) на Тайвань открывает новую эру конфронтации между США и Китаем, а вместе с ней и начало уже открытого конфликта за Евразию, уникальное место, где происходит мировая история и ведутся мировые войны. Он начинает эру войны, некоторым образом отличающуюся от предыдущих мировых войн, потому что она подвержена эскалации. Каждая из последующих системных войн безусловно отличалась от предыдущей, и в этом случае нет ничего экстраординарного. На этот раз, в эскалационном столкновении каждая сторона попытается силовым образом продвигать свои интересы в различных доменах современных зависимостей в плотно глобализированном мире, который будет насильственно расчленен на наших глазах.

(Фото: Wikimedia Commons)

Визит Пелоси ускоряет процесс резкой и насильственной деконструкции мировой глобальной системы, то есть разрыва по геополитическим причинам всех существующих финансовых, инвестиционных, торговых, сырьевых, технологических, человеческих и т. д. взаимосвязей, которые были признаком мирного периода глобализации и следствием Pax Americana последних 30 лет. Выяснилось, что великие державы не могут договориться о принципах, на которых устроен современный мир и на которых они сотрудничают друг с другом. Равно как Китай и США, так и Россия считаeт, что старая модель глобального сотрудничества больше не служит их интересам, что они заслуживают большего, поэтому требуют согласования интересов других стран и держав со «своими» требованиями, что не устраивает других. Только старая Европа хотела бы, чтобы все было по-старому, наивно предполагая, что все можно вернуть назад, как было прежде. Совершенно не готовая к возвращению геополитики, она находится на пути к тому, чтобы стать предметом игры трех вышеназванных держав, местом борьбы, а также пространством, где будут идти кинетические войны, а не главным актором глобальной войны, имеющим амбиции и обладающим стратегической инициативой.

Надвигается период конфликтов. Война во многих доменах будет перманентно присутствовать в повестке дня: торговля, технологии, финансы, сырье, продовольствие, валютный рынок, данные и интернет, кибератаки, точечный террор, атаки на инфраструктуру, операции спецслужб, налеты беспилотников, похищения и убийства людей, противостояние в информационной сфере, борьба за океаны и земли, за контроль над коммуникационными узлами, где концентрируются стратегические потоки, и даже над космическим пространством. Наконец, горячие прокси-войны, перевороты, революции и крах правительств, и вполне вероятное прямое столкновение Китая и США в западной части Тихого океана, или война некоторых стран НАТО с Россией в нашем регионе.

Центром тяжести конфликта будет манипулирование стратегическими потоками и, таким образом, влияние на стабильность и общественный договор противника: запрет на продажу необходимых в современной экономике микропроцессоров в Китай и, в ответ на это, запрет на экспорт на Тайвань песка, необходимого для производства современных комплектующих и функционирования строительной индустрии; запрет на осуществление капиталовложений в Китай и, в ответ на это, экспроприация крупных американских производственных компаний в Китае и т. д.

 

Кроме того, всевозможные санкции, блокады, эмбарго на торговлю и сырье, ложные аварии систем передачи энергии, повреждение инфраструктуры, различного рода демонстрации военной силы, призванные подорвать функционирование экономики противника. Хорошим примером может послужить фактическая морская и воздушная блокада Тайваня в ходе китайских военно-воздушных и морских учений или одностороннее объявление Россией запрета на полеты над Литвой или Польшей, который придется преодолевать в один прекрасный день, чтобы доказать, что россияне не могут диктовать нам, что может лететь или приезжать в Польшу.

В этом глобальном противостоянии кинетическая война между США и Китаем в западной части Тихого океана, к сожалению, становится весьма вероятной, и даже кажется, что она должна разразиться даже раньше, чем предполагалось, учитывая непримиримые структурные различия интересов этих двух держав. Ибо уже возник критический дисбаланс в мировой системе, чтобы можно было в обозримое время исправить его, не прибегая к насилию или применению военной силы, а такая эскалация естественным образом ведет к войне. Ситуация вокруг Тайваня, в связи с визитом Пелоси, а ранее ультиматум России в отношении Украины — яркое тому подтверждение.

К счастью, наличие термоядерного оружия снижает готовность каждой стороны бездумно вступать в неконтролируемый конфликт. Оно вынуждает эскалировать напряженность, добиваясь при этом чего-либо путем применения насилия или угрозы его применения, не развязывая термоядерную войну. Это делает грядущую мировую войну эскалационной, и это отличает ее от предыдущих мировых войн.

 

В ходе системных войн, таких, например, как наполеоновские войны, Первая или Вторая мировая война, в момент, когда они вступали в горячую фазу, нападающая сторона сразу высылала корпуса, флот, пехотные, артиллерийские и танковые дивизии, авиацию, то есть все самое лучшее для разгрома противника, завоевания столицы, чтобы маневром парализовать центры принятия решений и политическую систему. Ибо тогда не было оружия, применение которого в один момент могло уничтожить целые города, государства и народы.

 

Такие виды оружия, как термоядерное оружие и его применение на стратегическом уровне (что касается тактического применения ядерного оружия, то об этом можно дискутировать, кто знает, может быть, оно скоро будет применено, и мы к этому привыкнем, как привыкли к войне в Украине во всех проявлениях ее жестокости) нейтрализует политическую цель войны, состоящую в политическом подчинении воли проигравшего. То есть оно бесполезно для реализации политической задачи, которой в итоге является установление выгодных для нападающего принципов взаимодействия. Таким образом, разрушается стратегия агрессора предполагающая обеспечение благоприятной структуры интересов в будущем с помощью войны. Это и есть настоящая причина войн, а не эмоции и ценности, и уж точно не негативные черты характера лидеров.

Прежде всего, стратегическое термоядерное оружие мобилизует между великими державами потенциал автоматического ответного удара на стратегическом уровне, уверенно занимая последнюю ступеньку эскалационной лестницы. Такого не было в предыдущих мировых войнах. Не нужно было думать о выверенных действиях и возможных ответных реакциях противника на многоуровневой эскалационной лестнице, так как нападающему хотелось сразу занять доминирующую позицию в ходе применения военной силы и в последствие обеспечивать на оперативном уровне ее эффективность на реальном поле боя. Таким планом был немецкий Блицкриг, чья первоначальная феноменальная оперативная эффективность со временем ослабла, поэтому Гитлер в конце войны искал различные варианты создания Чудо-оружия (Wunderwaffe).

Я не утверждаю ни в коем случае, что ядерное оружие не будет применяться в грядущей войне. Есть много сигналов (особенно в российской военно-стратегической литературе) о том, что существует некоторая вероятность его применения. Но и тогда воюющие стороны всегда будут помнить, что на стратегическом уровне они могут взаимно уничтожить друг друга, что затрудняет процесс принятия решений и делает упор на управление эскалационной лестницей/решеткой. Это уже видно по действиям Вашингтона относительно Украины и определенной сдержанности американцев в предоставлении Киеву военной техники, которую Украина могла бы использовать для атаки целей на территории России, поднимаясь таким образом на более высокую ступеньку эскалационной лестницы.

В связи с этим, развитие технологий и наличие термоядерного оружия приводит к тому, что война должна быть эскалационной. Нельзя сразу достигнуть (или угрожать этим) наивысшей ступени эскалационной лестницы, каковой ранее была бронетанковая дивизия или даже стратегический бомбардировщик B-29 Superfortress с первыми образцами атомной бомбы в 1945 году, чтобы быстро принудить противника к нужному для агрессора поведению.

В то же время, сегодня переплетение различного рода взаимосвязей между государствами имеют гораздо больший уровень сложности, чем во времена мировых войн прошлого: международная торговля, разделение труда в мире, глобальные цепочки поставок, межрегиональные сырьевые потоки имеют значительно более масштабный и диверсифицированный характер. Таким образом, в бесконечной игре о субъектности существует множество различного рода рычагов давления и имеется большое количество объектов, относительно которых может быть применена сила. Разрушения перевалочных терминалов, атаки на газовые терминалы в США, уничтожение перевалочных портов в Европе, взрывы на нефтеперерабатывающих заводах в России, диверсии на терминале в Свиноуйсьце (Świnoujście), похищения и ликвидации государственных и политических деятелей, и многие другие дестабилизирующие или даже террористические действия против городов и общества, которые могут повлиять на внутреннюю обстановку подвергшейся нападению страны. Такими рычагами давления могут также быть подавление систем наблюдения в космосе и зарождающаяся конкуренция в космосе, а также селективные артиллерийские или ракетные обстрелы, акты саботажа или действия направленные на блокаду поставок сырья и продовольствия.

 

Таким образом, будет возрастать необходимость обеспечения устойчивости государства перед манипулированием его стратегическими потоками, что является альтернативой бесполезным дискуссиям из XX века о количестве солдат. Реальный потенциал армии в современной войне и готовность к применению военной силы, зачастую дистанционно, а также устойчивость государства будут важнее пустых данных о численности солдат и военной техники, презентуемых гражданам в сравнительных табличках. Способность эффективно манипулировать стратегическими потоками, сопротивляемость государства такому манипулированию со стороны противника, а также современные вооруженные силы станут основой политической мощи государства в новую эпоху, эпоху эскалационной войны за Евразию.

Война, которая уже началась, является эскалационной войной.  Поэтому она отличается от предыдущих мировых войн, меняя глобальную геополитическую систему. Так же как и в прошлую мировую войну, появятся новые конструкторские методы и технологии. Все инновационные процессы ускоряются во времена войн. Это темная воинственная и состязательная природа человека. Во время Второй мировой войны появились первые немецкие маневренные и баллистические ракеты, под конец этой войны были созданы первые немецкие примитивные управляемые ракеты, реактивный двигатель и настоящее чудо тогдашней техники, которым являлся американский стратегический бомбардировщик В29, летавший невероятно высоко и далеко, а также первый компьютер союзников, который потребовался для взлома немецкой Энигмы. Сейчас, во время новой мировой войны однозначно будут развиваться автоматика и робототехника. Лично я ставлю на то, что искусственный интеллект, разработанный для войны и противостояния между людьми, изменит нашу повседневную жизнь до неузнаваемости еще до того, как война закончится.

При всем этом наша дорогая Европа все еще отказывается понять, что война уже идет. Визит Пелоси на Тайвань, шумиха, которую он вызвал, и предстоящие выборы в Конгресс заставят США сосредоточиться на Тихоокеанском регионе. Поэтому я считаю визит Пелоси на Тайвань ошибкой, очень невыгодной для Польши, потому что он ускоряет для американцев перспективу войны на два фронта в Евразии, которой всегда нужно избегать. Также этот визит подталкивает Китай к оказанию помощи России на западном, европейском фронте, даже если эта помощь скрывается или будет какое-то время скрываться, как было скрыто от мирового общественного мнения решение Рузвельта помочь англичанам, принятое после падения Парижа в 1940 году, что произошло задолго до открытого вступления США в войну.

 

Это означает, что мы останемся здесь с Россией практически один на один. Поправка — с европейцами, не имеющими ни значительных военных возможностей ни чрезмерной решимости противостоять России, за исключением Финляндии, Швеции и Великобритании. Поскольку война за Евразию будет эскалационной, конфликт с нами не обязательно должен выглядеть таким же, как с Украиной. Это может быть террор, разрушение инфраструктуры, похищения и ликвидация людей, дестабилизация и маломасштабное воздействие. Однако может быть и полноценная конвенциональная война, как в Украине, в зависимости от возможностей россиян и геополитической необходимости в данном соотношении сил и времени, в значительной степени зависящих также от наших собственных возможностей, стойкости и уровня подготовки. Россияне будут калибровать под это свою стратегию.

Важно отдавать себе отчет в том, что Россия хочет получить влияние в Европе. Она видит способ сделать это, вытеснив американцев из Европы и ослабив сплоченность Европы как части трансатлантического мира. Эта дорога ведет через деконструкцию субъектности польского государства и через разрушение архитектуры безопасности НАТО.

В связи с этом все то, что происходит в Тихом океане, имеет первостепенное значение для Европы и Польши. Так давайте же готовиться к войне, пусть даже эскалационной, что звучит вроде бы не так устрашающе. Мы должны эффективно двигаться в ней по эскалационной лестнице, хотя, может быть, лучше сказать по эскалационной решетке, потому что изменение темпа и интенсивности столкновения не обязательно должно быть линейным в сегодняшнем весьма сложном и взаимосвязанном мире.

 

Глобальная система стала неустойчивой, баланс сил был нарушен. Новый баланс наступит после войны, которая сегодня кажется неизбежной. Ненамного может утешить лишь то, что это похоже будет эскалационная война. В случае с Польшей, находящейся на стыке Мирового океана и Континента, это может быть что угодно: от терактов до манипуляций с поставками к нам сырья и продовольствия (что может закончиться нормированием того и другого, а также разрушением нашей экономики и конкурентоспособности), похищения людей, уничтожения инфраструктуры и даже до конвенциональной войны — как в Украине, в том числе с применением тактического ядерного оружия.

 

Мир стал более сложным, но не менее смертоносным.

 

Давайте подготовимся к тому, что надвигается.

 

 

 

 

Перевод – Руслан Сивопляс

Загрузки
pdf
Надвигающаяся эскалационная мировая война

Сто лет назад война не привела к созданию федерации, несмотря на киевскую экспедицию, усилия украинцев, поддержанные Польшей, и сокрушительные победы польских войск под Варшавой и на реке Неман. Так же и теперь, без полного разгрома российских войск и возврата в результате войны захваченных территорий, Россия не будет устранена, и у Украины не будет возможности для спокойной жизни. Да и у нас не будет, ибо в конечном итоге снова появится игра в пользу континентальной консолидации Франции и Германия. Если бы началась война с Китаем, ее результат для американцев также являлся бы непредсказуемым.

(Фото: flickr.com)

Без полной победы и ослабления России (или ее развала) результатом перемирия будет лишь «передышка», временный отдых, который имперская Россия, как и в предыдущем случае — в советской версии, будет использовать для подготовки дальнейшего переустройства, реформ или восстановления армии. И это может быть только первая кампания большой войны за Евразию. Нынешняя война за Евразию будет иметь множество различных фаз, и в связи с этим нельзя давать России такой шанс.

 

Россияне сделают все возможное, чтобы нейтрализовать идею сотрудничества народов Балтийско-Черноморского помоста: в ход пойдут сотрудничество с Германией и Францией, информационная политика, подогрев сентиментов на континенте по отношению к России, икра, вареники, поэзия и балет. В то же время, усилия России будут направлены на нанесение максимального ущерба Украине, истребление «братского» народа, депортации, разрушение культурного мира и материальной инфраструктуры.

Что стоит подчеркнуть — эта война также решит судьбу Беларуси, которая пойдет по пути, определенному исходом войны, и в этом смысле она является опорным государством, которое может повернуться в противоположную сторону. Победа России зацементирует власть в Минске. Победа Украины, при поддержке ее союзников, может развернуть Беларусь в сторону Европы, что радикально изменит ситуацию с безопасностью польского государства, равно как и присоединение Швеции и Финляндии к Североатлантическому Альянсу изменит стратегическое положение стран Балтии и устранит проблему Сувальского коридора. Это означает, что польская элита должна сделать все возможное, чтобы эти две страны вступили в НАТО и были тесно связаны с мощью Соединенных Штатов.

Что стоит подчеркнуть — эта война также решит судьбу Беларуси, которая пойдет по пути, определенному исходом войны, и в этом смысле она является опорным государством, которое может повернуться в противоположную сторону. Победа России зацементирует власть в Минске. Победа Украины, при поддержке ее союзников, может развернуть Беларусь в сторону Европы, что радикально изменит ситуацию с безопасностью польского государства, равно как и присоединение Швеции и Финляндии к Североатлантическому Альянсу изменит стратегическое положение стран Балтии и устранит проблему Сувальского коридора. Это означает, что польская элита должна сделать все возможное, чтобы эти две страны вступили в НАТО и были тесно связаны с мощью Соединенных Штатов.

Ягеллонская политика на самом деле дополняет политику Пястов, а не составляет ей несовместимую альтернативу. Нет одного без другого — и наоборот. В этой констатации заключено проклятие положения польского государства, традиционно обладающего слишком слабым популяционным и экономическим потенциалом, чтобы выжить с собственной «субъектностью» рядом с Россией и Германией, когда оба эти образования сильны и хорошо управляются. Экономическая консолидация, развитие, строительство инфраструктуры и забота о формировании внутренней и внешней структуры стратегических потоков таким образом, чтобы они служили Польше через «пястовское» подсоединение к ориентированному на Атлантику экономическому пространству, должны быть дополнены политикой Ягеллонов, состоящей в формировании дружественного польскому государству пространства на Востоке, от которого не будет исходить угроз для «пястовской» консолидации. Это пространство должно быть оптимально геополитически сконструировано, сотрудничая с нами, например, в формировании стратегических потоков. При таких условиях это пространство может даже увеличить потенциал Польши.

Ягеллонская политика казалась имперской, поскольку на подсознательном уровне относилась к землям и территориям, ранее колонизированным польской короной, где поляки доминировали с точки зрения собственности и капитала. Поэтому эта политика ассоциировалась с имперским господством и, вопреки нашим сладким фантазиям, с зачастую ненадлежащим обращением с украинским или белорусским населением.

 

Подобное восприятие и проецирование такого видения на текущее время, например, путем критики постулатов Ягеллонской политики, являются результатом непонимания детерминант стратегии в XXI веке.

 

В прошлом главным источником власти, а следовательно влияния и связей, на которых основывается политика, были земля и капитал, формировавшийся на основании собственности на землю и процесса ее обработки.Происходила борьба за власть над территориями, которые приносят ресурсы, результаты производства, налоги, капитал и рекрутов. Чем больше рекрутов, тем лучше, ведь их количество также имело значение. В этот период сформировались ментальные карты давней Речи Посполитой и ее бывших Восточных Кресов, а также кресовая культура, которую мы сентиментально вспоминаем, листая старые альбомы. Безусловно, такое понимание источника власти приводило к межэтническим конфликтам, гражданским войнам, и в том числе к геноциду. Нам тоже есть в чем себя упрекнуть, например, в политических репрессиях против украинского меньшинства в восточных губерниях или в неподобающем обращении с украинскими казаками в свое время.

 

Тем временем произошла промышленная революция, которая почти никогда не проникала на территории Восточных Кресов до XX века, при этом в других местах она существенно изменила источники власти. Ключевое значение стали приобретать стратегические потоки. Переброска армий и военные походы по-прежнему играли немаловажную роль, однако все больше значение приобретали передвижения людей поездами, автомобилями, самолетами, перемещение товаров, сырья, энергии, капитала, технологий, знаний и данных. Происходило формирование изменчивой и динамичной системы сил, которые, организованные государством, определяли источники влияния и инструменты давления, а также формировали отношения в своих интересах и в интересах увеличения своей власти. Это было выражение субъектности в современном смысле. Именно стратегические потоки составляют горизонталь и вертикаль шахматной доски международных отношений. Конечно, в регионе все еще есть ключевые места, такие как Малашевичи (Małaszewicze), коммуникационный узел Барановичи (Baranowicze) или порт в Гданьске (Gdańsk), но они возникают в результате функционирования коридоров стратегических потоков, которые в свою очередь генерируют релятивные изменения власти.

 

Развитие плодотворного сотрудничества на Востоке в интересах польского государства может быть достигнуто за счет инвестиционных, регуляторных и деловых взаимоотношений, порождающих рычаги политического давления, которое необходимо принимать во внимание в повседневной политике. Но для этого на Востоке надо быть «близко» и действовать «вплотную».

 

На все это накладывается также продолжающаяся информационная революция. Обработка и передача информации становятся как товаром, так и оружием в борьбе за восприятие и за формирование и укрепление субъектности. Это прогрессирующее явление еще больше отдаляет нас от какого бы то ни было территориального ревизионизма, одновременно усиливая важность контроля за соблюдением правил, на основании которых осуществляются стратегические потоки.

 

Таким образом, ягеллонская политика на Востоке призвана формировать геополитическую среду польского государства, без которой просто не может быть пястовской политики. Это, однако, нечто совсем иное, чем территориальные претензии, сентиментальные рассуждения о Вильнюсе и Львове, или о господствующем положении поляков по отношению к другим народам Балтийско-Черноморского помоста. Ягеллонская политика XXI века выражается в бизнес-отношениях, проникновении капитала, банковской экспансии, субъектности в процессе регулирования этих потоков, в привязке населения с Востока к польскому экономическому пространству, в благоприятном трансграничном движении, в обеспечении импорта рабочей силы с востока, организации реверса трубопроводов, передачи энергии с использованием транспортных коридоров, во взаимовыгодном сотрудничестве портов Гданьска, Клайпеды и Одессы. Наконец — в военном сотрудничестве, чтобы ослабить российскую «субъектность».

 

Исходя их этого, именно на взаимозависимости строится ягеллонская политика. Наблюдение со стороны не является лучшей стратегией для ее построения, и оно даже подрывает возможности пястовской консолидации.Особенно, когда на фоне окончания геополитической паузы структура безопасности на Востоке разрушается, что циклически повторяется. И это плохое предзнаменование для Польши, которая на протяжении 30-ти лет возрождает свое экономическое положение. Масштабное восстановление Украины после войны должно создать предпосылки для изменения социально-экономических отношений, ликвидировать олигархическую систему, создать соответствующие правовые основы для формирования украинского либерального общества с сильным средним классом, верховенством права и экономической предсказуемостью, что позволит польскому частному бизнесу инвестировать и расширяться на востоке.

 

В контексте отношения Германии к войне в Украине (а оно будет тем хуже, чем дольше продолжается война и чем ближе будет зима в Европе), стоит напомнить фрагмент моего текста более чем годичной давности.

 

Есть два метода анализа международных отношений. Неправильный метод — тот, который предлагает вам прислушиваться исключительно к тому, что говорят политики, и принимать во внимание личные отношения между ними. Сторонник этого метода формирует свое мнение на основании открыто декларируемых намерениях поведения.

 

Этот метод не позволяет предвосхищать будущие события, он заставляет бояться взаимосвязей и твердых прогнозов. С другой стороны, он характеризуется казуистикой, предполагает знание всех имен и информации о том, кто из какой партии и какие круги представляет. Это фактически ошибочный метод, потому что люди (и политики, в частности) лгут, часто ошибаются и очень часто не понимают, что, собственно, происходит, манипулируют, хотят кому-то угодить или просто плывут по течению. У них есть собственные планы, и они преследуют свои собственные интересы, часто скрытые.

 

Такой анализ напоминает разговор на лавочке возле дома или болтовню с родственниками на именинах, и имеет мало общего с реальной политикой. Он в первую очередь ненадежный хотя бы потому, что даже самые искренние человеческие намерения могут измениться за одну ночь. Именно так следует оценивать общественную дискуссию в Германии в контексте помощи Украине, импорта сырья из России и отношения Германии к нам и другим странам восточного фланга ЕС.

Второй метод — тот который эффективный, заключается в том, чтобы понять структурные силы, реальные возможности (а не намерения), которые управляют экономикой и государством, а, следовательно, и его политикой. Политики являются лишь послушными агентами этих сил или, если хотите, их исполнителями, потому что они должны в них «вписаться». Зачастую они уже на следующий день после вступления в должность начинают осознавать в рамках каких ограничений им придется действовать. В этот момент возникает вопрос о том, как объяснить это людям, которые им поверили. И особенно это относится к народным трибунам, которых к власти приводит порыв улицы. Такова природа политики и ее отвратительное лицо.

Вопреки представлениям среднестатистического избирателя, эти силы носят структурный характер и оказывают такое сильное влияние на лиц, принимающих решения, что у них на самом деле очень мало свободы действий.Достойные государственные деятели отличаются тем, что в пределах узкого поля маневра они способны изменить существующую систему структурных сил, преобразовав их таким образом, чтобы эти силы могли лучше служить интересам государства, о котором они обязаны беспокоиться.

Желаем этого Зеленскому, потому что доминирующие структурные силы Западной Европы попытаются отобрать у него победу и мир, даже если он победит Россию в военном отношении.Потому как новая геополитическая структура в Центральной и Восточной Европе после выдавливания России из европейской системы и наложения эффективных санкций в отношении российских ресурсов означает относительное ослабление германской субъектности, и, в то же время, усиление военного присутствия США в Европе и альянс Север-Юг от Финляндии до Румынии и Турции, что в итоге позволит переформатировать текущее соотношение сил в Европе. Таким образом, на Зеленского будет оказываться огромное давление, когда украинская армия перейдет административные границу Крыма или будет вытеснять российские войска из городов Донбасса.

 

Собственно поэтому у нас так часто складывается впечатление, что политики обещают нам звезды с неба. На самом деле они действуют в рамках структурных сил. В противном случае они теряют свою субъектность, растрачивая впустую свою политическую карьеру. Финал в этом варианте бывает плохой, если не жестокий.

 

Каждое государство имеет свой собственный ландшафт структурных сил, которые им управляют. Премьер-министр или канцлер, царь, король или император. Он лишь пытается эффективно сбалансировать эти силы, тем самым сохраняя то, что обычно называют «властью» и доверием к ней. Именно вокруг структурных сил функционируют реальные «приводные механизмы» государства, превращающиеся в «рычаги», которые служат повседневной субъектности в политике, иначе, особенно на Востоке, очень точно именуемые «активами».

 

Аргументы в виде «ценностей» в международной политике если и эффективны, то весьма умеренно. В случае с Украиной они работают на основе импульса, способа побуждения людей, так как многие, вероятно, хотят там жить лучше, богаче, свободнее, и без «русского кнута». Но приводные механизмы власти так не работают, поскольку именно структурные силы государства главным образом определяют его социально-экономическую модель. Канцлер Шольц (Olaf Scholz) мог ранее позволить себе сказать и пообещать неслыханное в Бундестаге, но теперь он уже смягчает свои тогдашние заверения. Ибо довлеют над ним агенты структурных сил, которые включают в себя, в частности, финансовые потоки и кредиты, сырьевые ресурсы, экспорт и импорт, коммуникации с миром и рынками, внутренние и внешние цепочки поставок, распределение труда в промышленности и сельском хозяйстве. И «обслуживается» все это конкретными людьми, имеющими свои сферы деятельности и получающими доход от их контроля. Это массы людей и весь общественный договор, основанный на марже и соглашении между трудом, капиталом и политическим миром.

 

Маккиндер (Mackinder) называл это «Going Concern». Речь идет о том, что модель создания «реляционной инфраструктуры» на нашем востоке, будь то в Беларуси или в Украине, но также и в Германии, уже не должна быть геостратегически ориентирована на Россию. Такая ориентация позволяла России влиять на реальные политические активы, на приводные механизмы государств, участвовать в порожденных устоявшейся моделью стратегических потоках, а значит также влиять и на бизнес и спецслужбы, которые «прилипают» к реляционной инфраструктуре в поисках доходов и влияния, особенно на Востоке. В таком государстве, как Беларусь, это делается крайне жестко, в Германии же политикам приходится считаться с общественным мнением, но не так уж сильно, как нам в Польше хотелось бы, что хорошо видно на примере последних событий у нашего западного соседа.

 

«Большие делают то, что могут, а маленькие делают то, что должны». За исключением ситуации когда маленькие (или средние) изменяют свой статус…, разворачивают боеспособные вооруженные силы, одерживают победы в войне или имеют собственные энергетические мощности и инновационные технологии.

 

Страны нашего региона были слишком слабы в глазах Западной Европы, и в связи с этим не являлись субъектами международной политики, потому как не были экспортерами безопасности и не могли повлиять на статус Беларуси или Украины. Это происходило до тех пор пока не появилась держава, готовая ввязаться в войну ради трансформации такого статуса. Героическое сопротивление Украины вторжению российских войск, военные успехи украинских вооруженных сил на фронтах, выраженные в победах над российской армией, существенная военная помощь Украине со стороны Польши меняют это восприятие. В итоге мы имеем дело с возникновением полноценной субъектности всего нашего региона. Американцы и британцы, предоставляя с сумасшедшей скоростью вооружение Украине, содействуют этим процессам так как это в их интересах. Их позиция — это классика геополитики в духе Маккиндера и кошмар для немецких сторонников консолидации континента. Тем не менее основная заслуга принадлежит украинцам.

 

Юзеф Пилсудский (Józef Piłsudski) после восстановления независимости утверждал, что пространство для маневра польской политики находится на Востоке, что может выражаться в реализации федеративной концепции и в других действиях, направленных на создание инструментов давления и политического влияния. На этот раз это не обязательно должна быть концепция федерации, она не должна называться каким-либо образом, который отсылал бы к польскому доминированию в прошлом. Это может быть некая новая конструкция, но которая даст шанс на существование и развитие нашей части Европы без российского господства и без периферийной зависимости от Западной Европы.

 

Инструменты западной политики не распространяются на восток или не являются такими уж эффективными, и поэтому западные страны должны считаться в этом регионе с Польшей.

 

В характерных для него нецензурных выражениях Пилсудский оценивал политику Польши по отношению к Западу, в рамках которой вышеуказанные рекомендации не будут реализованы. Тогда такая политика предписывала бы нам быть послушными во всех направлениях и второстепенными по отношению к воле западных держав того времени. Это лишало бы нас субъектности и заставило бы принять волю держав, находящихся за пределами нашего региона, что не только ограничивало нашу сферу безопасности, но и ослабляло перспективы развития нашего бизнеса, а также инвестиционные и рыночные возможности.

 

Резюмируя эти рекомендации можно утверждать, что на западе континента мы были никем, в то же время на востоке мы были кем-то, и эти возможности необходимо реализовывать в 2022 году и в будущем.

 

(Перевод – Руслан Сивопляс)

Загрузки
pdf
«Сон-Тревога»- или наоборот? Политический план победы Польши и установления мира на Востоке. Часть 2

На этот раз начнем с поэзии.

В период пасхальных праздников на мысль о приведенном ниже стихотворении навел меня проф. Анджей Новак (Andrzej Nowak) благодаря разделу его последней книги, описывающему зависимость Польши от советской империи после Второй мировой войны. Чеслав Милош (Czesław Miłosz) весьма удручающе описывал многовековое имперское давление России с востока на нашу часть Европы:

Орша — страшная станция. В Орше поезд простоять может и сутки.
И, может быть, это в Орше я, шестилетний, потерялся,
А поезд репатриантов тронулся, оставляя меня

 

Навсегда. Так, будто я понял, что буду

Кем-то иным, иного языка поэтом и иной судьбы.

Будто увидел свою кончину на берегах Колымы,

Где бело дно моря от человеческих черепов.

И великая тревога постигла тогда меня,

Что стала матерью всех моих тревог.

 

Трепет малого перед большим. Перед Империей.
Той, что ползет и ползет на запад, вооруженная луками, арканами, ППШ,
Подъезжая повозкой, и кучера хлеща по спине,
Или джипом, в генеральской папахе, с картотекой добытых стран.

А я что – только убегаю да убегаю, сто, двести, триста лет,
По льду и вплавь, днем и ночью, чтобы только подальше,
оставляя на родном берегу дырявые доспехи да сундук с регалиями короля,
Бегу за Днепр, потом за Неман, за Буг, за Вислу.

Пока не добегаю до города высоких домов и длинных улиц,
И тревога меня терзает, ибо куда мне, деревенщине, до них,
Ибо я лишь притворяюсь, что понимаю, о чем они рассуждают так живо,
И стараюсь утаить от них свой стыд, свое пораженье.

Кто меня тут накормит, когда иду сквозь пасмурный рассвет
С мелочью в кармане, на чашку кофе, не больше?
Беженец из призрачных государств, кому ты нужен будешь?
Каменные стены, равнодушные стены, ужасающие стены.
Не моего ума порядок, а ихнего.
Теперь уж соглашайся, не дергайся. Дальше не убежишь.

 

„Тревога – Сон (1918)”, из сборника  „Хроники” – Чеслав Милош

Река Днепр (фото: Pixabay)

Со времен царствования Петра Великого это специфическое русское сочетание примитивизма и цивилизационной отсталости с одновременной военной мощью, растущей демографией и островками высокой цивилизации: русской литературой, балетом, космонавтикой или атомистикой, рвущихся в сторону заходящего солнца, разрушало и растаптывало развитие народов между двумя внутренними морями Европы — Балтийским и Черным. Стихотворение Милоша является хорошей иллюстрацией этого чувства отступления цивилизации, бегства, вечного скитания и несчастья от надвигающего крушения цивилизованного порядка.

 

В 2022 году, в связи с войной между Россией и Украиной и неблагоприятным для России ходом боевых действий, у нас есть уникальный шанс впервые за 100 лет, а может быть, и за 300 лет, коренным образом переломить всю эту ситуацию. Сон-тревога, или наоборот! Пора подумать о польском плане победы. Да – о польском, украинцы конечно же имеют свой… и давайте не будем путать эти планы. Потому что нам самим надлежит подумать о том, что для Польши должны принести война и новая геополитическая ситуация, чтобы наши интересы были наилучшим образом соблюдены.

Наше противостояние с Россией на пространствах между Варшавой и Москвой всегда было направлено на достижение преимущества, а не на установление добрососедских отношений. Мерошевский (Mieroszewski) писал в ХХ веке: «Похоже, что если русские всегда недооценивали украинцев и до сих пор недооценивают (как видно из хода войны 2022 года), то поляков они всегда переоценивали и до сих пор переоценивают. Они всегда видят в нас активных или только потенциальных противников — но всегда противников».

Литвинов говорил о восстановлении Польской империи XVI и XVII веков, что нам представляется комичным, но для Литвинова, в отличие от нас, XX век был продолжением XVI и XVII веков, с той же традиционной проблематикой, в том числе и польской. Подобно царям — Сталин, Литвинов и Брежнев, считали и считают, что на пространствах между Балтийским и Черным морями могут доминировать либо поляки, либо русские.

 

Далее Мерошевский писал: «Преимущество россиян было подтверждено ИСТОРИЕЙ, которая обратила наши сражения и восстания в разорение. И поэтому большинство поляков не верят, что мы когда-нибудь сможем получить преимущество над Россией, и детищем этого неверия является сателлитный менталитет и раболепие. Можно добавить, к сожалению, сильно укоренившиеся в поляках». Еще более фантастичным было утверждение Мерошевского о том, что можно оттеснить Россию от границ Перемышля к Смоленску. А ведь de facto после 1991 года именно это и произошло.

 

Война в Украине, очередные победы украинской армии, подкрепленные еще и военной и материальной помощью Польши, дают шанс оттеснить Россию еще дальше на восток и навсегда выдавить ее из европейской системы, и могут даже привести к политическому и социальному кризису, бунту и распаду российского государства. Такого рода процессы могут быть также следствием возвращения под контроль Украины Крыма и Донбасса и уничтожения еще недавно, казалось бы, непобедимых сухопутных войск Российской Федерации.

 

В продолжение темы, планом победы Польши в войне между Россией и Украиной является ситуация, противоположная цитируемому выше стихотворению, то есть, когда вместо того, чтобы 300 лет оказывать давление своим влиянием на запад, Россия теперь будет уступать, сжиматься, и под силовым натиском отступать за Днепр, Дон и Волгу и даже за Урал. Под влиянием санкций и проигранной войны она убегает, рушится и с ней перестают считаться. Иными словами, достижение такого положения, при котором у России нет никаких оснований влиять на политическую ситуацию в Европе.

 

Пришло время польским политикам взять ручку и лист бумаги, и разработать детальный план политической победы Польши. То есть что конкретно должно или должно было бы последовательно произойти, что бы Польша получила от этой войны максимальную выгоду.

 

Недостаточно просто выиграть кинетическую войну. Это, конечно, означает отразить вторжение, вернуть себе Херсон, Мариуполь, весь Крым с Севастополем, и Донбасс с шахтами и залежами железа. Это означает также уничтожение сухопутных войск России, чтобы она не рассматривалась более как сверхдержава, влияющая на архитектуру безопасности в Европе.

Зачастую гораздо труднее завоевать мир, который принесет стабильность, развитие и прогнозируемое будущее. В связи с этим необходимо завоевать такой мир для Украины, чтобы она развивалась, могла привлекать иностранные инвестиции, имела полноценный доступ к морю, мировым рынкам и сырью. Чтобы Киев мог контролировать движение стратегических потоков на своей территории и формировать их в соответствии со своими потребностями, а не на основании строгих директив доминирующего соседа. Чтобы Украина могла свободно решать, с кем вступать в торговые отношения, чтобы не была полностью зависима только от средств помощи, поступающих из Западной Европы, но также чтобы и она сама имела бы возможности для самостоятельного развития.

Для Польши также важно изменить баланс сил в Европе в результате этой войны, что в конечном счете будет выгодно для всех народов Балтийско-Черноморского помоста. Украина должна стать западным государством, и при этом чтобы наша часть Европы стала самостоятельной экономической системой, пусть и взаимосвязанной с ЕС, но способной создавать свои цепочки ценностей и систему экономического оборота, разрушая тем самым зависимости дуализма на Эльбе, используя огромный потенциал Украины и Белоруссии, а также выход к Черному морю и возможности для торговли на юге.

 

Не менее важно, чтобы Соединенные Штаты оставались в этой части континента как в военном, так и в инвестиционном плане, а Швеция и Финляндия вступили в НАТО, укрепляя мощь и влияние США на Старом континенте за счет неблагоприятных континентальных концепций Франции и Германии о сотрудничестве с Россией, разгромное военное поражение которой элиминирует такого рода идеи.

 

Равно как Польше, так и Украине будет выгодно обустроить внутренние процессы в Украине и ее экономическую систему таким образом, чтобы сломить олигархат и контролировать влияние немецкого капитала на восстановление Украины, в частности украинского сельского хозяйства, на которое давно прицелились Германия и ее концерны.

 

Оптимальный план состоит в том, чтобы после победы Украины в войне разбавить немецкое влияние в НАТО и ЕС, разрушить действующую сырьевую политику и сократить связанную с ней высокую маржинальность немецкой экономики. Тем более, что грядущий энергетический и продовольственный кризис переориентирует фокус Европейского Союза в пользу стран нашего региона, с нарушением континентальной консолидации перед лицом увеличившегося присутствия британцев и американцев на Балтийско-Черноморском помосте. Это был бы конец немецкой бисмарковской политики «притворяться глупцом» и черпать сырье из России (Россия как источник политического влияния Германии в Европе), иметь возможность свободной торговли с Китаем и мирного освоения Евразии за счет атлантического мира, с одновременным выходом на мировые рынки благодаря США и в результате всего вышеперечисленного обеспечивать контроль над континентом своей экономической мощью.

 

Поэтому мы не должны соглашаться на перемирие «любой ценой», навязываемое Францией и Германией, потому что оно не принесет мира Украине, которая стала бы зависимым государством, без стабильного выхода к морю, доступа к ресурсам Донбасса и без шансов на инвестиции, оставаясь при этом в состоянии замороженного конфликта.

Планирование параметров мира уже во время войны зачастую важнее самой войны, хотя ее ход и результат являются тем материалом, из которого в конечном итоге создаются параметры мира.

Прошло уже 100 лет с момента подписания в Риге мирного договора, положившего конец нашей войне на Востоке с Советской Россией и установившего отношения в нашей части света на следующие 20 лет, а также заморозившего украинские и белорусские мечты о самоопределении. Затем, этот договор наряду с соглашениями в Тегеране, Ялте, Потсдаме и окончанием Второй мировой войны, также закрыл главу ягеллонской политики польского государства. По крайней мере, так казалось до сегодняшнего дня.

 

В 2022 году мы начинаем стряхивать пыль с обложек забытых книг и стратегий нашего стародавнего государства.

 

В Риге в 1921 году Польша выиграла войну, но проиграла мир. Так можно подытожить ход военных действий и мирных переговоров. Не хватило еще одной битвы где-то под Оршей или Витебском в Смоленских воротах. Такая битва выдавила бы Россию за Днепр и Двину и заложила бы фундамент для создания федерации с Белоруссией и Украиной. Однако недостаточно было для этого соответствующих политических сил и военных ресурсов. Хотя до сих пор ведутся дискуссии о том, так ли это было на самом деле, а исходные материалы не дают четкого ответа, что «чувствовал» Юзеф Пилсудский (Józef Piłsudski), ибо именно он принимал решения, осенью 1920-го и весной 1921 года, когда речь шла об определенном соотношении сил. Именно Пилсудскому пришлось рассматривать аргументы, на основании которых должны были приниматься решения о войне, мире и геополитической системе Восточной Европы.

 

Надлежит не допустить, чтобы Президент Украины Зеленский был вынужден согласиться со своей версией Рижского соглашения. Тогда Польша потеряла мир, а сам Пилсудский был разочарован Рижским мирным договором. Гедройц (Giedroyć) даже утверждал, что после подписания договора Пилсудский стал другим человеком, закрытым для других, не верящим в прочность польского государства. Он чувствовал, что существование Польши временно, что ему не удалось создать новый, благоприятный баланс на Балтийско-Черноморском помосте, который окончательно вывел бы Россию за пределы европейской системы, посредством построения федерации государств, ограждающих ее от Европы. Ибо война в Украине – это все о том же, то есть является ли Россия частью европейской системы и играет в ней одну из решающих ролей или она вне ее, что дает шанс для развития Польши, Украины, Беларуси, Прибалтийских государств и т. д., уважая близкие им цивилизационные права, о чем так прекрасно вспоминает Милош в цитируемом выше стихотворении.

 

В связи с этим пожелаем Зеленскому, чтобы у него хватило сил, и чтобы он не был вынужден договариваться о мире на немецких и французских условиях. Тем более, когда наступит осень, и появится социальный страх перед холодом, отсутствием сырья и нехваткой продуктов питания для европейцев, которые традиционно забудут о ценностях и о том, что творилось на этой войне. Они захотят, чтобы все было по-старому.

Загрузки
pdf
„Сон-Тревога”- или наоборот? Политический план победы Польши и установления мира на Востоке. Часть 1

В начале 21 века в Евросоюзе сформировались две основные геополитические концепции.

(Фото flickr.com)

1. Две геополитических концепции

Первая из них была связана с амбициями Германии и Франции построить отдельный, независимый от США европейский геополитический полюс, который мог бы использовать экономический потенциал ЕС. Дистанцирование от американского лидерства и от глобальных целей политики США, не раз вовлекавших европейских союзников в войны, которые Вашингтон вел за пределами Европы, было связано с углублением экономического соперничества между корпорациями по обе стороны Атлантики. Концепция стратегической автономии Западной Европы относительно исторического господства Вашингтона появилась во время холодной войны, но стала более декларируемой целью уже после ее окончания, то есть после падения советской империи. Таким образом, как считали в Западной Европе, угроза со стороны Российской Федерации была ослаблена. Ядерный зонтик, раскрытый Соединенными Штатами над Европой, как и американское военное присутствие на этом континенте, казались, в связи с этим менее необходимыми. Тем более что западноевропейцы не хотели ощущать на себе последствия военной поддержки американцев в виде союзнических обязательств на мировой арене или предполагаемых экономических уступок на внутреннем рынке ЕС.

 

В то же время ведущие западноевропейские государства Евросоюза стремились к геоэкономическому сближению с Российской Федерацией. Основной предпосылкой этого сближения была убежденность в том, что углубляющаяся экономическая взаимозависимость с Россией приведет к снижению напряжения в геополитических отношениях и, таким образом, полностью устранит военную угрозу, исходящую от Москвы. Это была отсылка к концепции Ostpolitik, то есть модели отношений Западной Германии с Москвой, инициированной канцлером Вилли Брандтом (Willy Brandt) на рубеже 60-х и 70-х годов прошлого века. Реализация этой концепции принесла Германии ряд преимуществ – прежде всего, привела к объединению этой страны, а ранее снизила риск возникновения Третьей мировой войны, которая, вероятно, велась бы в основном на территории Германии. Как Париж, так и Берлин в целом согласились с российскими ожиданиями относительно восстановления утраченного влияния в Восточной Европе, в том числе в Белоруссии и Украине, равно как и в других бывших республиках СССР за исключением Прибалтики. Обе западноевропейские столицы не хотели провоцировать Москву, в связи с этим последовательно блокировали расширение НАТО и ЕС, особенно на Украину, но также и на другие бывшие республики Советского Союза. Примером этой тенденции было наложение обеими странами вето на включение Грузии и Украины в План действий по членству (ang. Memebership Action Plan) в Североатлантическом альянсе на саммите НАТО в Бухаресте в 2008 году [1].

 

Упомянутые геостратегические расчеты были связаны с внутренними процессами в ЕС, которые должны были укрепить эту организацию и тем самым способствовать ее геополитическому продвижению к более независимой роли в международной политике. С этой целью была усилена централизация руководства в ЕС, а также повышено давление на страны, имеющие отличные от интеграционных лидеров Западной Европы геополитические воззрения. С этой целью, в том числе, происходило усиление акцента на интегративной роли европейских ценностей, а также наложение санкций на некоторые правительства, допускающие в своей деятельности отклонения от принципов верховенства права, тем самым нарушающие европейские нормы и оказывающие сопротивление интеграционной линии, продвигаемой в Западной Европе.

 

Другая геополитическая концепция была представлена в основном Великобританией, некоторыми странами Центральной Европы и странами Балтии. В ее основе лежали прочные трансатлантические связи и военное присутствие США на Старом континенте как гарантия безопасности от угрозы со стороны Российской Федерации, а также от чрезмерного влияния Германии и Франции на интеграционные процессы. В некоторых новых государствах-членах, присоединившихся к Европейскому Союзу после 2004 г., присутствовала особая обеспокоенность фактором потенциального доминирования Берлина в Центральной Европе и ЕС в целом. Эксперты указывали на сильную геоэкономическую зависимость рассматриваемого региона от Германии [2]. Вызывала беспокойство также перспектива использования Германией инструментов ЕС для продвижения собственных экономических и геополитических интересов, и одновременное блокирование возможностей для преследования своих жизненно важных интересов меньшими государствами, особенно теми, которые имеют значительные устремления в области самоопределения или иное, отличное от немецкого, восприятие геополитических процессов. Вышеупомянутое недоверие к Берлину углубилось в результате споров относительно приверженности европейским ценностям и т.н. принципам верховенства права. Эта дискуссия предоставила Германии возможность ослабить имидж некоторых центральноевропейских правительств и ввести против них санкции. Некоторые политики обвиняли власти Германии в попытках свергнуть демократически избранные правительства в этих странах в пользу тех, которые были бы более благосклонными к интересам Берлина[3]. Следовательно, попытки этих государств опереться на США были обусловлены не только иным, чем в западных странах Евросоюза, восприятием российской угрозы, но и историческими опасениями по поводу возрождения германского доминирования в Центральной Европе.

 

Более того, элиту стран Центральной Европы беспокоила возможность возрождения геополитического, а точнее геоэкономического сотрудничества Берлина и Москвы — «через головы» центральноевропейских государств.Углубление энергетического сотрудничества между этими двумя столицами, ярким проявление которого был газопровод «Северный поток» и его последовательное расширение, свидетельствовало о реализации этого опасного для Центральной и Восточной Европы сценария (помимо центральноевропейских государств-членов ЕС острую критику относительно этого проекта высказывала также Украина). Независимо от приверженности прочным трансатлантическим отношениям, элементом обсуждаемой геополитической концепции было развитие регионального сотрудничества в Центральной Европе. Это сотрудничество получило также патронат со стороны американской администрации, как это имело место в случае поддержки Дональдом Трампом (Donald Trump) Инициативы Трех Морей (Триморье).

 

Вторая геополитическая концепция также имела свои последствия для политической системы ЕС. Ее сторонники выступали против идеи централизации управления в Евросоюзе и превращения его в федерацию или сверхгосударство, опасаясь, что в такой структуре будут доминировать крупнейшие страны Западной Европы. Вместо этого они отстаивали концепцию Европы отечеств, а именно децентрализованную интеграцию, основанную на принципе субсидиарности. Эта концепция должна была уважать демократию в меньших государствах-членах и их геополитический выбор. В то же время ее целью была солидарная поддержка более слабых стран в их проблемных вопросах или во время кризисов, но без лишения их субъективности, иными словами – без ограничения очередных суверенных полномочий, принадлежащих местным избирателям и их странам. Особую тревогу вызывало вмешательство институтов ЕС (при поддержке некоторых западноевропейских правительств) в сферу политических ценностей. И дело было не только в том, что, согласно действующим соглашениям, вышеназванные вопросы не регулировались в подавляющем большинстве случаев европейскими нормами, но и в том, что вмешательство Брюсселя игнорировало волю местных демократий и навязывало леволиберальную интерпретацию этих ценностей. Это было неприемлемо для избирателей правых и консервативных взглядов. В то же время конфликты по поводу этих ценностей вылились в попытки политической маргинализации и даже наложение финансовых санкций на непокорные правительства в Центральной Европе, как это имело место в случае с консервативными правительствами в Польше. В основе всех этих процессов лежала борьба с альтернативной геополитической концепцией, представленной этими правительствами, а также с концепцией трансформации политической структуры ЕС, совершенно отличной от той, которая продвигалась в Западной Европе [4].

 

2. EUропейский ответ на войну

Агрессия Российской Федерации против Украины в 2014 году не разрушила геополитическую концепцию, продвигаемую Францией и Германией. Наоборот, она интенсифицировала ее как с точки зрения форсирования стратегической автономии относительно США, так и с точки зрения продвижения идеологического единства внутри ЕС и дисциплинирования политических оппонентов из Центральной Европы. В ответ на аннексию Крыма Москвой в 2014 году канцлер Анегела Меркель (Anegela Merkel) при поддержке ряда стран Западной Европы дала в 2015 году свое согласие на строительство второй нитки газопровода «Северный поток». Также она публично заявила, что это чисто коммерческий проект и следовательно он не будет иметь каких-либо геополитических последствий. Аналогичную позицию занял канцлер Олаф Шольц (Olaf Scholz) накануне очередной российской агрессии против Украины в декабре 2021 года[5]. Только лишь под влиянием масштабов этой агрессии произошли изменения. Оказалось, что продвигаемая в Берлине и Париже геополитическая концепция полностью провалилась. Мало того, она принесла огромные издержки не только украинцам, но и всему Евросоюзу. Оказалось, что ЕС зависит от поставок нефти, угля и природного газа из Российской Федерации, а потому не может вводить слишком далеко идущие или быстрые санкции, чтобы не вызвать экономический шок и инфляцию на внутреннем рынке ЕС.

 

Под влиянием войны в Украине последовала реакция общества и средств массовой информации в Евросоюзе, что оказало давление на лиц, принимающих политические решения в Западной Европе. Еще одним элементом была интервенция со стороны США и давление правительств стран из так называемого восточного фланга НАТО, которые требовали радикального ответа на брутальную российскую агрессию. В результате воздействия всех этих факторов политика Западной Европы претерпела коррекцию, что особенно проявилось в подходе Берлина. Германия согласилась поставить оружие обороняющейся Украине, хотя выполнение этого обещания столкнулось с многочисленными проблемами[6]. Немцы также приостановили процесс легализации «Северного потока — 2». Они также приняли решение о постепенном отказе от импорта энергоносителей из России, а также о заморозке экономических взаимоотношений с агрессором. Однако они настаивали на том, что разрыв этих отношений должен быть выборочным, оставляя при этом некоторые возможности, которые смягчили бы негативные последствия введенных против России санкций для экономики Германии и, шире, для ЕС. Примером может служить сохранение некоторых исключений для процесса отключения российского финансового сектора от системы SWIFT, а также сохранение поставок российской нефти и газа в Германию на переходный период (до середины 2024 года в случае импорта природного газа). Еще меньше желания пересматривать прежний курс проявляли французские политики, многие десятилетия известные своими пророссийскими симпатиями и неприязнью к американцам.

 

Тем не менее Европейский союз ввел в 2022 году дополнительные пакеты санкций в отношении Российской Федерации, которые в общей сложности коснулись нескольких сотен физических лиц и учреждений, связанных с правительством Владимира Путина. Были введены жесткие финансовые санкции, в том числе наложен запрет на операции с Банком России. Таким образом, ЕС и США совместно заморозили около половины валютных резервов России, оцениваемых в общей сложности примерно в 630 миллиардов долларов. Эти шаги привели к резкому падению курса рубля, росту инфляции и поставили Россию на грань банкротства. Отдельные государства-члены ЕС также начали запрещать своим гражданам операции с российским центральным банком. Введено эмбарго на инвестиции в отдельные отрасли российской экономики (в основном в энергетику, а также в те сегменты, которые имеют отношение к обороне), равно как и на поставку современных технологий из ЕС. Кроме того, многие европейские корпорации приняли решение о выходе с российского рынка.

 

Таким образом, реакция ЕС на агрессию Путина была серьезной и намного более масштабной, чем первоначально ожидали эксперты. Тем не менее, последующим пакетам санкций ЕС предшествовали внутренние обсуждения среди государств-членов, и в случае некоторых инструментов сложно было получить согласие всех членов ЕС. Реакция Брюсселя на последствия войны в Украине была в некоторых областях слишком бюрократичной и далеко не достаточной. Так, в частности, было и с кризисом беженцев. Европейская комиссия согласилась только лишь на перенаправление на эти цели относительно небольших средств из фондов политики сплоченности на 2014–2020 годы. В отличие от миграционного кризиса 2015 года, в этом случае не произошло выделения новых специальных целевых фондов, или создания других инструментов, таких как механизм релокации беженцев между государствами-членами, несмотря на то, что масштабы притока украинцев в ЕС в несколько раз превышали волну иммигрантов в 2015 году. Трудно не признать, что либо Западная Европа была уже истощена темой иммиграции, либо она была более чувствительна к проблемам иммиграции в западной и южной частях континента, чем в Центральной Европе.

 

3. Шанс для Польши

Представленная польскими властями геополитическая стратегия, особенно после 2015 года, оказалась более рациональной, чем ожидания Германии и Франции. Она в большей мере соответствовала стратегическим реалиям, особенно с учетом реваншистской политики Кремля. Постулат о присутствии США в Европе и необходимости укреплять, а не ослаблять НАТО как основу безопасности ЕС — позитивно верифицирован на практике. Война в Украине, фактически начатая в 2014 году, не только показала адекватность польского мышления о безопасности Старого континента, но и укрепила международные позиции Варшавы. После многих лет прессинга польского консервативного правительства за нарушение принципов верховенства права стратегическое положение Польши в ходе геополитической игры между Западом и Россией значительно возросло. Об этом свидетельствовали и сменяющие друг друга визиты американских высокопоставленных лиц в Варшаву в начале 2022 года, включая президента Джо Байдена (Joe Biden) и вице-президента Камалу Харрис (Kamala Harris).

 

Эскалация войны в Украине в феврале 2022 года стала для Польши исторической возможностью для восстановления не только собственного престижа на международной арене, но и далеко идущим стратегическим видением, связанным с повышением безопасности и развитием геополитического влияния на регион Центральной и Восточной Европы. Возможность заключалась прежде всего в улучшении стратегических отношений с Украиной и, в частности, в установлении прочных взаимосвязей между двумя странами. Польша активизировала усилия по приему Украины в состав ЕС. Она также должна прилагать усилия для включения этой страны в Инициативу Трех Морей и углубления сотрудничества в рамках Люблинского треугольника, в том числе с использованием этого формата для послевоенного восстановления Украины. Следовало бы также ставить целью расширение вышеупомянутой организации за счет Беларуси. Это было бы не так уж нереально, потому как в результате войны в Украине появятся определенные перспективы для восстановления польско-белорусских отношений, особенно во все более вероятной ситуации краха российского влияния в этой стране и падения режима Александра Лукашенко.

 

Еще одной исторической возможностью для поляков, по-видимому, стало ускорение процесса экономического и геополитического ослабления Российской Федерации. Решение Путина о широкомасштабном вторжении в Украину и, следовательно, конфронтация с НАТО и США сделали реальной перспективу очередного обострения внутренней ситуации в России, а значит, и глубокого экономического и политического кризиса в этой стране, включая возможность падения путинского режима и даже распада Российского государства. Все эти факторы составляли оптимистичные стратегические сценарии для Варшавы несмотря на то, что за короткий промежуток времени нам пришлось принимать во внимание серьезные издержки, связанные с войной в Украине. Особенно это касалось последствий от наплыва миллионов беженцев, серьезных экономических потрясений, включая инфляцию, нестабильность на энергетическом рынке, угроз для продовольственной безопасности и т. д. Выгодным для Польши было восстановление авторитета и значения Североатлантического Альянса, а также тесных взаимоотношений между США и ЕС — не только в сфере геополитики и безопасности, но и в направлении углубленного экономического сотрудничества. Сразу же после начала российской агрессии выяснилось, что безуспешно решаемые многолетние проблемы во взаимоотношениях благополучно разрешились. Так было в случае спора о защите персональных данных в рамках трансатлантических экономических отношений, который представлял собой существенный фактор, относящийся к безопасности[7]. Еще одним следствием войны в Украине стало усиление восточного фланга НАТО, равно как и увеличение американского военного присутствия на Старом континенте. Значительно возросла лидерская роль США в Европе, наступила также консолидация т.н. западных союзников вокруг Америки, и не только на Европейском континенте, но также и в Азии.

 

4. Дилеммы для Западной Европы

Следует также отметить, что как восстановление американского лидерства в ЕС, так и улучшение позиций Польши на международной арене не были восприняты с энтузиазмом в некоторых западноевропейских странах.Тем не менее осознание геополитических угроз с востока побуждало к благоразумию, и в результате, к подчинению американскому лидерству, по крайней мере, во время фазы открытой войны на восточных рубежах Евросоюза, в любой момент потенциально грозившей эскалацией. Не все в Западной Европе, но также и в Центральной Европе (пример Венгрии) испытывали желание активно включиться в процесс наложения санкций на РФ. Такое их поведение было вызвано прежде всего страхом перед экономическими последствиями для собственных граждан и таким образом не желанием провоцировать недовольство своих избирателей.

 

Западноевропейские лидеры сосредоточили свое внимание прежде всего на трех проблемах. Во-первых, на драматичном ухудшении экономической ситуации на внутреннем рынке ЕС. Во-вторых, на перспективе геополитической маргинализации Западной Европы, особенно учитывая снижающиеся шансы на реализацию мечты о стратегической автономии. В-третьих, на опасениях, что в связи с затянувшимся конфликтом Евросоюз может столкнуться с необходимостью ввести санкции против Китая, если он все же решит оказать военную поддержку слабеющей России. Учитывая все перечисленные причины немецкие и французские политики прилагали максимальные усилия для скорейшего окончания войны в Украине. Цель состояла в стабилизации геополитической ситуации и предотвращении военной угрозы, тем самым прокладывался путь к нормализации отношений с Российской Федерацией и Китаем.

 

Таким образом, проявилась существенная разница в восприятии этого конфликта в странах так называемого Восточного фланга НАТО и в Западной Европе. В то время как центральноевропейские государства воспринимали защиту суверенитета и территориальной целостности Украины как непосредственно связанную с их собственной безопасностью и политической независимостью, на западе континента существовала боязнь негативного влияния затянувшейся войны за внутреннюю экономику и значительно усилившегося геополитического положения США и их сторонников в Евросоюзе. Например, в контексте задержки поставок немецкого оружия в Украину появились предположения[8], что правительство Германии не намерено поддерживать воюющих украинцев, так как его интерес состоит в скорейшем завершении войны. Военная поддержка могла бы продлить сопротивление Украины и, таким образом, усилить возникшие в связи с этим конфликтом негативные экономические последствия для Германии и остальной части ЕС. Примером этой тенденции был тот факт, что относительно небольшая Эстония предоставила Украине оружия на сумму, в шесть раз превышающую военную помощь Германии[9]. Близка немецкой была и позиция Эммануэля Макрона (Emmanuel Macron), который после внеочередного саммита НАТО в марте 2022 года заявил, что не следует предоставлять Украине наступательного вооружения[10]. Передача этого вида вооружения могла бы помочь украинской армии перейти в контрнаступление, что, однако привело бы к затягиванию конфликта.

 

Западноевропейские лидеры также осознавали, что в этих условиях будет труднее реализовать их планы по продвижению стратегической автономии ЕС, или так называемого Европейского суверенитета, а также дисциплинировать такие страны, как Польша, которая в очередной раз стала одним из главных союзников Америки в Европе. Конфликт в Украине стимулировал реалистичное мышление о геополитике и, следовательно, необходимость для государств-членов ЕС нести расходы на вооружение и воспринимать НАТО и США как незаменимых союзников. Следовало также считаться с ренессансом национальных ценностей и традиций в государствах Евросоюза, возрождающимся чувством патриотизма и национального самосознания. Это затрудняло продвижение европейской идентичности и ценностей в качестве основы для прокладывания пути к федерации или формированию сверхгосударства в рамках Евросоюза. Были также опасения, что Вашингтон воспользуется конфликтом в Украине, чтобы втянуть ЕС в геоэкономическое противостояние между Соединенными Штатами и Китаем.

 

5. Китайский фактор

Война в Украине ведется между Российской Федерацией и Украиной, поддерживаемой Западом, т.е. членами ЕС и НАТО. Если бы Москва пользовалась поддержкой Пекина в этом конфликте, то это была фактически мировая война, в которую были бы вовлечены величайшие державы, включая двух соперников за мировое господство в глобальном масштабе: США и КНР. Таким образом, фоном этой войны оказалось бы китайско-американское соперничество. Это ставило Евросоюз перед трудным выбором, если ожидания Вашингтона касались бы санкции против Китая или реализации иного рода враждебных действий относительно Поднебесной. Кратковременная хирургическая операция российских войск в Украине была по ряду причин выгодна Пекину. Это означало отвлечение внимания Запада от Китая, а также от американо-китайского соперничества за Тайвань и доминирование в Восточной и Юго-Восточной Азии. Более того, это сделало бы Россию еще более зависимой от Китая как в экономическом, так и в геополитическом плане, предавая взаимоотношениям асимметричный характер в пользу Пекина. В то же время затянувшийся конфликт в Украине нес все больше угроз для Поднебесной.

 

Во-первых, чрезмерное истощение России потенциально могло привести к краху путинского режима и даже к повороту России в сторону Запада. Кроме того, вызывала тревогу нацеленная против Китая консолидация западных государств, в том числе в Азии и на Тихом океане. Решительный ответ Вашингтона на украинскую войну был также четким сигналом китайскому руководству о том, что США не оставят своих азиатских союзников без поддержки и будут быстро и решительно реагировать на любые попытки аннексии Тайваня. Наконец, Пекин беспокоили предостережения Вашингтона относительно участия Китая в украинском конфликте на стороне России, а также возможность в таком случае введения западными союзниками санкций в отношении КНР. Следовательно, это была перспектива ограничения доступа на рынки западных стран и даже т.н. декаплинг, то есть отделение западных экономик не только от российских рынков, но и от сотрудничества с Китаем. В краткосрочной перспективе это должно было бы увеличить экономические издержки КНР в результате конфликта в Украине. Исходя из этого перед Китаем встала задача, каким образом поддерживать РФ и использовать сложную экономическую ситуацию в Москве, и при этом не провоцировать чрезмерно Соединенные Штаты и их союзников на введение санкций.

 

Поэтому в интересах Китая, как и в случае с Западной Европой, было как можно скорее прекратить войну, даже если результат мирных переговоров не будет стабильным. Приостановление или замораживание украинского конфликта грозило продолжением геополитической напряженности, а значит, и возможностью возобновления войны через какое-то время и поиска окончательного разрешения споров в Европе. Вероятна также была эскалация китайско-американского соперничества.

 

Эксперты-международники еще в 90-х годах прошлого века предсказывали, что в течение 30–40 лет должна наступить конфронтация между США и КНР. По их мнению, рост Китая нарушал существующий стратегический баланс, что делало такое столкновение неизбежным. Растущая мощь Пекина означала, что к игре присоединился не просто еще один крупный игрок, а крупнейший игрок в истории человечества[11]. Тем более что, по мнению экспертов, целью Китая было стремление к господству, по крайней мере в Азии, в соответствии с исторической китайской максимой о том, что как нет двух солнц на небе, так не может быть и двух императоров на земле[12].

 

Таким образом, война в Украине стала важным эпизодом в этом конфликте и, возможно, даже началом глобального противостояния за господство. Государства-члены ЕС должны были занять стратегическую позицию перед лицом этого противостояния, хотели они того или нет. Согласно теории международных отношений,[13]они могли выбрать одну из двух основных стратегий. Это был выбор между балансированием (balancing) более сильной супердержавы, которая угрожает автономии или интересам европейских государств, или присоединением к сильнейшей супердержаве (bandwagoning) в надежде, что победившая держава создаст в будущем условия для экономического развития, стабилизации и уважения базовых интересов союзных государств. До начала текущей фазы украинского конфликта Западная Европа избрала стратегию невмешательства в американо-китайское противостояние, стараясь оставаться в стороне и сохранять экономические выгоды, вытекающие из отношений с обеими сторонами спора. Однако в итоге это привело к стратегии балансирования США, особенно если принять во внимание усилия европейцев по укреплению стратегической автономии ЕС по отношению к Вашингтону и НАТО. Иными словами, американцы воспринимались как гегемон, который не вызывает доверия и который ограничивает геополитическую автономию и экономические преимущества крупнейших стран Западной Европы.

 

Ключевой вопрос заключался в том, изменила ли война 2022 года такое отношение. Даже если западноевропейские союзники и ориентировались в этот период на лидерство США, то делали они это довольно неохотно, а также с надеждой на то, что после окончания этого конфликта можно будет вернуться к привычному бизнесу с Москвой и что не будет необходимости существенно ограничивать экономическое сотрудничество с Пекином. По-видимому, это оказалось иллюзией, которая могла потенциально иметь опасные стратегические последствия для безопасности Старого континента. Тем более, что политика Китая должна быть направлена, как и до начала украинской войны, на попытку разорвать трансатлантические связи и тем самым ослабить потенциал Соединенных Штатов.

 

6. Война культур

В 1993 году Сэмюэл П. Хантингтон (Samuel P. Huntington) [14] опубликовал ставшую в последствии широко известной статью «Столкновение цивилизаций?», в которой он предсказал, что после окончания холодной войны крупные геополитические конфликты будут возникать между различными культурами. Наблюдая за войной в Украине с этой точки зрения, нельзя не заметить, что она охватывает одну и ту же цивилизацию, которую американский ученый называет православной. Однако следует помнить, что упомянутый выше конфликт является для Владимира Путина не только стремлением доминировать над Украиной и тем самым контролировать сферу православной цивилизации. Это также противостояние с Западом, которое имеет не только геополитическое, но и культурное измерение. Это нашло свое отражение в широко распространенной критике западных ценностей как в СМИ, так и в российских академических кругах, а также в их убеждении в упадке западной цивилизации. Примером может служить позиция влиятельного философа Александра Дугина[15]. Более того, в России агрессия против Украины также оправдывалась все взрастающей вестернизацией украинцев.

 

Атака России, в свою очередь, привела к консолидации в рамках западной цивилизации. Тем не менее, трудно ожидать, что это положит конец внутренним конфликтам. В частности, достаточно выразительными были трансатлантические споры. Они имели культурное измерение в период правления Дональда Трампа. Однако в основном они касались господства Америки над союзниками из Западной Европы. На протяжении десятилетий французские элиты продвигали необходимость увеличения автономии от США, для чего они пытались использовать инструменты Европейского Сообщества. Немцы в значительной степени поддержали это начинание.При этом оба государства стремились сбалансировать ослабевающие трансатлантические отношения путем сближения с Москвой и Пекином. Следствием такой политики стала глубокая зависимость ЕС от поставок сырья из России и Беларуси, а также от доступа на китайский рынок для европейских корпораций[16].

 

Вследствие нападения России на Украину в 2022 году была предпринята попытка создать условия для независимости Евросоюза от поставок сырья с востока. На мартовском саммите ЕС в этом году Эммануэль Макрон продвигал европейский суверенитет в области технологий, производства чипов, лекарств и продуктов питания. Традиционно он стремился к углублению стратегической автономии в оборонной политике, что в первую очередь касалось наращивания возможностей военной промышленности, особенно французских и немецких корпораций, господствующих на внутри европейском рынке. На встрече в Версале лидеры государств-членов Евросоюза признали, что «ЕС с более высоким потенциалом в сфере безопасности и обороны внесет позитивный вклад в глобальную и трансатлантическую безопасность и дополнит деятельность НАТО, который остается краеугольным камнем коллективной обороны его членов»[17]. Это было выражением тенденции западных союзников к консолидации перед лицом путинской агрессии. Несмотря на эту декларацию напряженность, связанная со стремлением к стратегической автономии, вероятно, сохранится, особенно в сфере экономического соперничества и оборонной промышленности. Это также может бросить вызов лидерству Соединенных Штатов и готовности Европы следовать за ними, если отношения США с Китая ухудшатся. Трудно также не признать, что китайско-американское соперничество усиливалось благодаря существующим цивилизационным различиям.

 

По крайней мере два других культурных спора угрожали единству ЕС. Первый касался роста числа мусульманских эмигрантов, особенно в странах Западной Европы, что было широко использовано в ходе президентской кампании во Франции в 2021–2022 годах[18]. Второй был связан с идеологической напряженностью между левыми либералами, консерваторами и христианскими демократами. Хотя эти разногласия имели место по всему Евросоюзу, сильнее всего они проявлялись между его восточной и западной частями.

 

Этот спор высветил геополитическую напряженность, связанную со стремлением некоторых стран Центральной Европы к автономии. Здесь первоначально ключевое значение имела поддержка этой автономии со стороны администрации Трампа, а затем решение Джо Байдена, в начале его президентства, относительно делегирования Германии ответственности за стабилизацию ЕС, включая Центральную Европу. Это было связано с намерением США постепенно выйти из Европы и сконцентрировать все силы на азиатском геополитическом театре. Высокая оценка американцами роли Польши после начала войны в Украине, вероятно, была одной из причин поспешного изменения направления политики Берлина. Цель состояла в том, чтобы восстановить союзнический авторитет Германии в США, а также в Центральной и Восточной Европе. Война в Украине помешала Вашингтону уйти из Европы и вызвала необходимость укрепления восточного фланга НАТО. Американцам также предстояло решить, поддерживать ли в дальнейшем автономию Центральной Европы, в частности, проект Триморья, или продолжать ориентироваться в трансатлантических отношениях преимущественно на Берлин. По стратегическим причинам Соединенным Штатам следует поддерживать Центральную Европу как противовес Западной Европе и ее амбициям в стремлениях к стратегической автономии. По тем же причинам они должны поддерживать децентрализованное видение европейской интеграции и воздействовать на Берлин и Париж, чтобы те прекратили оказывать давление на Варшаву по поводу несоблюдения принципов верховенства права, так как это давление способствовало ослаблению важного американского союзника в регионе и, следовательно, на восточном фланге НАТО.

 

Аргументом ФРГ, способным отбить охоту у американцев поддерживать Центральную Европу, мог, как и прежде, быть культурный конфликт вокруг европейских ценностей. Они были — особенно в их левой и либеральной интерпретации — близки к администрации Байдена. Однако спор этот был разобщающим фактором в Евросоюзе, а в эпоху противостояния с Россией стал очень рискованным. В ситуации, когда Польша борется с проблемой притока более чем 2 миллионов беженцев и необходимостью мобилизации государственных расходов на военные цели, Брюссель последовательно отказывается запускать новые финансовые инструменты с перспективой на 2021–2027 годы и требует от правительства в Варшаве выплачивать финансовые штрафы [19]. Это, в частности, 69 миллионов евро в случае так называемых обеспечительных мер, наложенных Судом Европейского Союза (CJEU) по делу о шахте в Турове (Turów), несмотря на то, что окончательное решение не было вынесено, поскольку разбирательство было прекращено.

 

В другом случае Суд ЕС наложил гигантский ежедневный штраф в размере 1 млн евро, а это означало, что к концу марта 2022 года в бюджет ЕС должно было быть выплачено около 130 млн евро. Это было спорным решением не только из-за размера наложенных санкций, который в несколько раз превышал применявшуюся ранее практику в этом отношении. Оно касалось реформы судебной системы (т.е. в основе своей затрагивало сферу исключительной компетенции государств-членов ЕС) и приоритетности судебной практики Суда Евросоюза над польской конституцией и ее толкованием, осуществляемым единственным органом, уполномоченным для этого, то есть Конституционным Трибуналом (Trybunał Konstytucyjny). Таким образом, решение касалось принципиального спора о возможности создания новых норм, основанных на решениях Суда Европейского Союза, и, таким образом, без соответствующего делегирования новых полномочий ЕС по единодушному согласию государств-членов.

 

Дополнительным контекстом этого дела были идеологические споры по поводу интерпретации европейских ценностей, что имело большое значение в случае, когда национальные конституционные суды должны были бы отстаивать локальную демократию и право местных избирателей разрешать идеологические споры. Во время кризиса важнее было то, что вместо финансовой помощи Евросоюза Брюссель обеспечивал исполнение санкций, наложенных на Польшу, тем самым фактически уменьшая возможность использования средств ЕС для беженцев. Этот контекст защиты провозглашенных ценностей явно упускается из виду в действиях официальных лиц ЕС.

 

Идеологические споры о европейских ценностях должны быть приостановлены для общего блага. В долгосрочной перспективе стоило бы рассмотреть основные системные проблемы, выявленные конфликтом по поводу верховенства права. Они касались разделения полномочий между Европейским Союзом и государствами входящими в его состав, примата права ЕС и постановлений Суда Европейского Союза над национальными конституциями, масштабов централизации управления политикой ЕС и, наконец, толкования европейских ценностей и их навязывания государствам-членам Евросоюза независимо от выбора локальной демократии.Конференция о будущем Европы, начавшаяся в 2021 году и представлявшая собой широкое общественное обсуждение направлений развития интеграционного проекта, по сути не касалась этих вызовов. Между тем, не разрешая их, сложно будет в дальнейшем успешно развивать интеграцию. Было бы ошибкой решать их только с помощью финансовых санкций, наложенных на мятежные правительства из Центральной Европы[20].

 

7. Резюме

Культурные различия подпитывают геополитические споры. Они могут касаться также союзников, как это имело место в трансатлантических отношениях и внутри ЕС. Они должны быть преодолены ради общей безопасности, экономического развития и сплоченности Запада. В 2022 году вызовами, с которыми столкнулся Евросоюз, являются не только необходимость остановить российскую агрессию и миграционный кризис, но и инфляция, изменения в климатической политике и продовольственная безопасность. Особенно большому риску подвержена зона евро, поскольку она еще не успела в полной мере избавиться от последствий предыдущих кризисов. В дальнейшем необходимо также усовершенствовать интеграционные процессы, чтобы они не вызывали культурных конфликтов.

 

В ответ на войну в Украине Европейский Союз должен внести фундаментальные изменения в систему своего функционирования. Это должны быть системные реформы, а также глубокое изменение способов мышления о европейских идеях и ценностях. Придется отказаться от прежних амбиций в сфере оборонной независимости от США и НАТО. Развитие оборонного потенциала ЕС должно осуществляться в рамках НАТО, а не дублировать или ослаблять структуры трансатлантического альянса. Также необходимо отказаться от чрезмерной централизации европейского проекта, так как она не только противоречит правилам демократии, но и дополнительно вызывает конфликты в сфере идеологии и сохранения идентичности, тем самым излишне ослабляя ЕС. Вот почему модель децентрализованной и субсидиарной интеграции — но более демократичной, поскольку она усиливается национальными демократиями — могла бы стать лучшей системной перспективой в трудные геополитические времена. Проблема, однако, заключалась в том, что большинство западноевропейских элит не соглашалось с таким видением интеграции и не желало упомянутых выше геополитических последствий. Они воспринимали такое видение как угрозу маргинализации собственного стратегического положения, поскольку процессы европейской интеграции в итоге должны были послужить существенному восстановлению влияния Франции и объединенной Германии.

 

Именно поэтому Западная Европа стремилась как скорейшему завершению войны в Украине и стабилизации геополитической ситуации в регионе. Главной целью таких усилий было преодоление экономического кризиса и нормализация отношений с Российской Федерацией и Китаем. Более того, мечты о независимости Западной Европы, реализуемые под лозунгами стратегической автономии или европейского суверенитета, были еще живы. Можно также было ожидать, что быстрое решение украинского конфликта откроет путь к оказанию давления на некоторые государства Центральной Европы, чтобы они действовали в соответствии с европейскими ценностями и в то же время не препятствовали идеям Берлина и Парижа относительно развития европейской интеграции в русле геополитических интересов обеих влиятельных столиц. Подводя итоги, следует еще раз отметить, что геополитическое видение лидеров Западной Европы включало не только перестройку внешних отношений с США, Россией и Китаем, но и содержало важный компонент, касающийся формирования федеративного устройства в Евросоюзе. Такого рода амбиции расходились со стратегическими интересами по крайней мере некоторых центральноевропейских и балтийских государств, которые указывали на альтернативную геополитику. Война в Украине создавала некоторые шансы для коррекции интеграционных процессов с пользой для Польши и других стран региона, хотя в той же мере возможно было и обострение конфликтов и кризисов внутри ЕС.

 

Март 2022

 

Перевод – Руслан Сивопляс.

 

 

[1] Bogusław Winid, Od Bukaresztu do Chicago – NATO w obliczu wyzwań i nowych możliwości, Bezpieczeństwo Narodowe 2014 / I, nr 29, s. 77–97.
[2] T.G. Grosse, Cztery wymiary integracji, Wydawnictwo Sejmowe, Warszawa 2021, rozdz. 11.
[3] Prof. Legutko: Niemcy grają na to, by obalić polski rząd, wGospodarce.pl, https://wgospodarce.pl/informacje/103244-prof-legutko-niemcy-graja-na-to-by-obalic-polski-rzad [29.03.2022].
[4] Szerzej: T.G. Grosse, Suwerenność i polityczność. Studium integracji europejskiej, Wydawnictwo Instytutu Wymiaru Sprawiedliwości, Warszawa 2022.
[5] Matthew Karnitschnig, Putin’s useful German idiots, Politico, March 28, 2022, https://www.politico.eu/article/putin-merkel-germany-scholz-foreign-policy-ukraine-war-invasion-nord-stream-2/ [29.03.2022].
[6] Klaus Geiger, Gregor Schwung, Die seltsame Untätigkeit des Olaf Scholz, Die Welt, 28.03.2022, https://www.welt.de/politik/ausland/plus237820077/Waffen-fuer-die-Ukraine-Die-seltsame-Untaetigkeit-des-Olaf-Scholz.html [29.03.2022].
[7] Mark Scott, Vincent Manancourt, US eyes breakthrough on data dispute with EU as Biden visits Brussels, Politico, March 24, 2022, https://www.politico.eu/article/us-eyes-breakthrough-on-data-dispute-with-eu-biden-visit-privacy-shield-ukraine/ [29.03.2022].
[8] Klaus Geiger, Gregor Schwung, Die seltsame Untätigkeit des Olaf Scholz, op. cit.
[9] Jak wygląda niemieckie «wsparcie» dla Ukrainy? Berlin wysłał broń wartą jedną szóstą tego, co dostarczyła Estonia, wPolityce.pl, 28.03.2022,https://wpolityce.pl/swiat/591934-to-ma-byc-wsparcie-niemcy-wyslali-mniej-broni-niz-estonia [29.03,2022].
[10] Guerre en Ukraine: Emmanuel Macron s’exprime après le sommet de l’Otan, 24 mar 2022, https://www.youtube.com/watch?v=js7UeH7B-6M[29.03.2022].
[11] Por. B. Buzan, G. Segal, Asia: Scepticism About Optimism, National Interest, no. 39, 1995, pp. 82-84; N.D. Kristof, The Rise of China, Foreign Affairs, vol. 72, no. 5, 1993, pp. 59-74.
[12] Szerzej: L. Dittmer, S.S. Kim (eds.), China’s Quest for National Identity, Cornell University Press, Ithaca 1991.
[13] S.P. Walt, Alliance Formation in Southwest Asia: Balancing and Bandwagoning Cold War Competition, [in:] R. Jervis, J. Snyder (eds.), Dominoes and Bandwagons: Strategic Beliefs and Great Power Competition in the Eurasian Rimland, Oxford University Press, New York 1991, pp. 53, 69.
[14] Samuel P. Huntington, The Clash of Civilizations? Foreign Affairs, 1993, vol. 72, no. 3, pp. 22-49.
[15] A. Dugin, The Fourth Political Theory, Arktos Media Ltd., Budapest 2012.
[16] T.G. Grosse, Cztery wymiary integracji, op. cit., rozdz. 7 i 8.
[17] Deklaracja wersalska, Nieformalne posiedzenie szefów państw lub rządów, Wersal, 11 marca 2022 r., https://www.consilium.europa.eu/pl/press/press-releases/2022/03/11/the-versailles-declaration-10-11-03-2022/ [29.03.2022].
[18] T.G. Grosse, Francja dość sceptyczna, Rzeczpospolita, 03.01.2022, https://www.rp.pl/publicystyka/art19252011-francja-dosc-sceptyczna[29.03.2022].
[19] Barbara Oksińska, Unijny urzędnik o pieniądzach z KPO: Polska ma jeszcze wiele do zrobienia, Business Insider, 28 marca 2022, https://businessinsider.com.pl/gospodarka/unijny-urzednik-o-pieniadzach-z-kpo-polska-ma-jeszcze-wiele-do-zrobienia/69lq5t0 [29.03.2022].
[20] Por. T.G. Grosse, Starcie cywilizacji? Rzeczpospolita, nr 67 (12222), wtorek 22 marca 2022, s. A6, https://www.rp.pl/opinie-polityczno-spoleczne/art35911961-starcie-cywilizacji [29.03.2022].
Загрузки
pdf
Последствия войны в Украине – перспектива Евросоюза

В воскресенье, 27 февраля (за день до встречи российской и украинской переговорных групп), президент Владимир Путин заявил о приведении в повышенную готовность ядерных сил Российской Федерации. Стоит отметить, что Путин не уточнил, идет ли речь о стратегических или о нестратегических силах. Это был не первый пример стратегического сигнализирования Кремля, касающийся ядерного оружия, во время продолжающегося кризиса. Еще в конце прошлого года Кремль объявил, что ежегодные стратегические учения ядерных сил «Гром», которые обычно проходят осенью, будут перенесены на февраль.

(Фот. Wikimedia Commons)

Накануне кризиса Кремль воспользовался, как кажется, необдуманным заявлением Владимира Зеленского, который в ходе конференции MSC в Мюнхене заявил, что в условиях агрессии России и отсутствия адекватного ответа со стороны западных стран Киев признает положения Будапештского меморандума такими, которые не имеют обязательной силы, что следует понимать (и именно так это было воспринято Россией) как аннулирование Украиной своего решения об отказе от программы приобретения ядерного оружия. В ответ на слова Зеленского как Путин, так и министр обороны России Сергей Шойгу отреагировали более или менее откровенными угрозами, связанными с ощущением торпедирования безопасности России и необходимостью «реагировать на реальную опасность в случае приобретения Украиной оружия массового поражения». Стоит отметить, что слова Путина относились не только к ядерному оружию, но также и к химическому и биологическому, что представляется важным в контексте гипотетических попыток Украины не отставать от России на эскалационной лестнице. Президент России попытался оправдать свои опасения, заявив, что не считает украинские угрозы пустыми и что Киев «обладает значительными компетенциями» в области технологий, необходимых для создания ядерного оружия.

 

Заявление Путина в понедельник очевидно было адресовано также и Западу, который «может помочь Украине получить такое оружие, создавая очередную угрозу для нашей страны». Наконец, в своем выступлении, которое по сути было объявлением войны Украине, Путин сделал еще одно предупреждение, направленное на сдерживание стран Запада от потенциального участия в украинском конфликте, заявив, что «Россия остается одной из самых мощных ядерных держав» а также что «она имеет преимущество в некоторых важнейших современных видах вооружений (…) никто не должен питать иллюзий, что любой потенциальный агрессор потерпит поражение и ощутит ужасные последствия, если попытается напасть на нашу страну». В пятницу в СМИ была опубликована видеозапись, сделанная по словам некоторых обозревателей в районе Московской окружной, на которой запечатлен российский стратегический ракетный комплекс с твердотопливной межконтинентальной баллистической ракетой PC-24 «Ярс», способной нести ядерный заряд. Наконец, в воскресенье по всему миру распространилась упомянутая выше информация о повышении состояния боевой готовности российских ядерных сил.

 

Действия России не должны вызывать удивления в мире как с точки зрения российской декларативной политики (сформулированной в опубликованном 2 июня 2020 года документе «Основы государственной политики Российской Федерации в области ядерного сдерживания»), предыдущих действий России (например, после присоединения Крыма) так и публичных выступлений представителей кремлевской администрации. Россия, начиная с 1990-х годов, когда она отказалась от обязывающего с советских времен принципа неприменения ядерного оружия первой (NFU, no first use), последовательно развивала свои возможности в области нестратегического (предельно кратко можно его охарактеризовать как оружие малой дальности и ограниченной мощности взрыва) ядерного оружия; со временем концепция применения этого оружия на Западе была квалифицирована как доктрина ядерной деэскалации (ang. escalate to deescalate). Как мы отмечали в разделе рапорта «Армия Нового Образца», посвященном проблеме управления динамикой эскалации и российскими ядерными угрозами, эта доктрина предусматривает, что «россияне могут принять решение об использовании ядерного оружия для закрепления территориальных или политических завоеваний, достигнутых в ходе быстрой, в течение нескольких дней или максимум одной-двух недель, военной кампании. Или они также могут попытаться завершить конфликт на приемлемых для себя условиях в тот момент, когда в ходе неудачной кампании поражение становится реальным, что делает невозможным достижение Кремлем своих военных целей. Тогда россияне могут воспользоваться угрозой использования доктрины ядерной деэскалации, чтобы сигнализировать американцам об опасности неконтролируемой эскалации в случае продолжения боевых действий».

 

В разделе рапорта «Армия Нового Образца», посвященной ядерной эскалации, мы констатируем, что характерной особенностью российских угроз применения ядерного оружия в парадигме ядерной деэскалации является то, что они не направлены против страны, относительно которой оно потенциально может быть применено, но прежде всего против его (имеющего ядерное оружие) покровителя — как правило, Соединенных Штатов. Эта концепция основывается на том, что угроза применения Москвой ядерного оружия должна заставить Запад быть готовым пойти на уступки россиянам, в случае отсутствия таковых, в качестве альтернативы, может произойти ядерный конфликт — изначально ограниченный, но с риском неконтролируемой эскалации в случае, если Запад «не отступит». Угрожая применением ядерного оружия в ходе обычного конфликта, россияне преднамеренно и сознательно представляют себя государством, готовым привести к асимметричной и, возможно, неконтролируемой эскалации. Суть российской стратегии ядерной деэскалации — и, следовательно, ее готовности «вступить» в ограниченную ядерную войну — заключается в том, что Томас Шеллинг (ThomasSchelling) однажды назвал «конкуренцией в принятии рисков» (competition in risk taking), где риском является опасность возникновения неконтролируемой эскалации. Россияне верят, что смогут одержать победу в этом соревновании, потому что ставки для них выше, чем для западных стран, и, таким образом, перед лицом российских угроз, которые могут привести к катастрофическому полноценному обмену ядерными ударами, западным столицам придется сказать «пас».

 

Стоит отметить, что этот расчет не относится к стране, ставшей жертвой российской агрессии. Если ставка в игре с Россией — дальнейшее существование государственности (и сохранение дееспособных структур государства, подвергшегося нападению), то сдерживающий потенциал российских угроз ограничен. В отличие от Запада, жертва агрессии может быть готова к тому, чтобы проверить не блефуют ли случайно россияне, особенно если есть основания так полагать. Такую толерантность к риску продемонстрировали украинцы во время текущего конфликта; вскоре после того, как Россия повысила уровень ядерной готовности, министр иностранных дел Украины Дмитрий Кулеба заявил, что это «попытка поднять ставки и оказать давление на украинскую делегацию», и что возможное применение Россией ядерного оружия «станет катастрофой» для мира, но нас не сломит». Таким образом, Кулеба дал понять, что россияне, посредством угроз применить ядерное оружие, пытавшиеся заставить украинцев деэскалировать конфликт и принять некоторые из их требований, потерпели неудачу. Его слова также подразумевали, что, если бы Москва пошла бы на этот шаг, ей пришлось бы применить ядерное оружие не один раз.

 

Однако здесь возникает проблема, поскольку, хотя Украина и сигнализирует о своей готовности проверить российский блеф (или даже продолжать борьбу в маловероятном сценарии реализации Россией ее угроз), есть основания подозревать, что американцы — по понятным причинам — могут не проявить такую же толерантность к риску, что и украинцы. В связи с этим существует опасность, что американцы, если они все же серьезно отнесутся к российским угрозам, могут в каком-то смысле стать инструментом в руках россиян, и, опасаясь, что Москва применит ядерное оружие, они начнут давить на украинцев, чтобы те приняли хотя бы часть условий, навязываемых Кремлем. Роль давления со стороны Запада нельзя игнорировать; похоже, что именно под давлением США и западноевропейских партнеров было принято решение о том, чтобы Украина не отдавала приказ о всеобщей мобилизации до момента начала конфликта, что в результате существенно повлияло на способность украинских вооруженных сил противостоять российским войскам. Поэтому важным вопросом будет восприимчивость руководства украинского государства к давлению Вашингтона, Лондона, Берлина или Парижа. Однако на данный момент Белый дом, похоже, очень сдержан в отношении российских попыток сигнализирования; президент США Джо Байден (Joe Biden) в ответ на вопрос «Должны ли американцы бояться ядерной войны», заданный ему во время воскресной речи, без колебаний ответил: «Нет». В то же время пресс-секретарь Белого дома Джен Псаки (Jen Psaki) заявила на брифинге для прессы, что Соединенные Штаты «не видят никаких оснований для повышения боевой готовности» собственных ядерных сил.

 

Автор по-прежнему скептически относится к возможности применения Россией ядерного оружия в ходе текущего конфликта. Во-первых, Украина является гораздо более слабой страной, не имеющей возможности проецировать силу относительно Москвы и не обладающей ядерным оружием; применение против нее ядерного оружия было бы крайне непропорциональной реакцией и — с точки зрения взаимодействия с Кремлем на международной арене — иррациональной. Нет сомнений в том, что в результате нарушения Россией ядерного табу (и это в ходе агрессивной войны) не только Западу, но, например, Китаю и Индии пришлось бы произвести как минимум глубокое переосмысление и анализ прибылей и убытков, связанных с продолжением сотрудничества с Кремлем, и, вероятно, результатом этого анализа было бы существенное и далеко идущее ограничение такого сотрудничества с Москвой. Во-вторых, хотя может показаться, что в результате провального хода кампании в Украине и последовавшими за ней западными санкциями Россия уже стала изгоем на международной арене, автор статьи считает, что применение Россией ядерного оружия против Украины в целях деэскалации будет иметь последствия гораздо более серьезные, чем те, с которыми Москве приходится иметь дело сегодня.

 

Представляется, что западные санкции были введены так внезапно, пропуская при этом сразу несколько ступеней на эскалационной лестнице (еще в четверг 24 февраля санкции, введенные США и ЕС против России, были еще достаточно символическими), что это заставляет задуматься: они были в меньшей мере плодом холодного расчета, а в большей степени результатом эмоциональной реакции и следствием огромного социального давления, вызванного восприятием кризиса обществами западных стран. Это, в свою очередь, может означать, что с постепенным угасанием эмоций в обществе и среди руководства западных стран (что неизбежно наступит), последствия этих санкций, такие как полноценное выталкивание России в орбиту Китая или стремительно растущие цены на энергоносители и сопровождающая их инфляция, заставят западных лидеров ослабить эти санкции хотя бы частично. Однако применение ядерного оружия сделает невозможным подобного рода действия, навсегда низведя Россию до статуса государства-изгоя. Наконец, хотя на Украину не распространяются гарантии безопасности со стороны Соединенных Штатов или других ядерных держав, Россия должна осознавать, что при применении ядерного оружия, возможно многократного, возрастает реальный риск (в результате ошибки, неправильного расчета или технических неточностей) неконтролируемого обмена ядерными ударами с другими ядерными державами.

 

Россияне могут — и, скорее всего, попытаются — продолжить высылать свои стратегические сигналы, когда их попытки оказать давление на Украину потерпят неудачу, а американцы и европейцы не захотят или не смогут убедить Киев вступить в переговоры и принять, хотя бы частично, российских требования. Если это все-таки произойдет, то можно представить себе последующие выступления Путина и/или других представителей российского правительства (Герасимова, Шойгу), в которых будут сформулированы угрозы в адрес Украины и Запада. Сами россияне могут также культивировать нарратив, согласно которому Владимир Путин становится все более непредсказуемым и безрассудным в отношении того, как обстоят дела в Украине; такая стратегия была предпринята администрацией Ричарда Никсона (Richard Nixon) на рубеже 60-х и 70-х годов прошлого столетия. В то время инсайдеры американской администрации производили представителям Москвы «вбросы», в которых формировалась гипотеза, что Никсон «это сумасшедший, одержимый коммунизмом (…) мы не можем его остановить, он сошел с ума и держится палец на ядерной кнопке». «Безумец Никсон» был классическим примером ядерного „brinkmanship” — то есть балансирования на грани с целью убедить противника в готовности предпринять шаги в направлении неконтролируемой эскалации; Северная Корея в наши дни превратила этот метод в искусство. Возможно, россияне также будут осуществлять сигнализирование в сторону США, заключающееся в дальнейшем повышении степени готовности, рассредоточении ядерных сил и загрузке боеголовок на средства доставки. В более экстремальных сценариях также возможно проведение Россией испытаний ядерного оружия, что, однако, нарушило бы положения договора PTBT (Договор о запрещении ядерных испытаний), но такой поворот событий представляется маловероятным.

 

Во вторник 1 марта, непосредственно перед публикацией данного текста, российские СМИ сообщили о содержании доклада, переданного президенту Путину министром обороны России Сергеем Шойгу, относительно приказа, изданного в предыдущее воскресенье. Шойгу проинформировал Путина о том, что «в соответствии с его приказом, дежурные смены пунктов управления Ракетных войск стратегического назначения, Северного и Тихоокеанского флотов, командования дальней авиации приступили к несению боевого дежурства усиленным составом». Нет ни малейшего сомнения, что это элемент стратегического сигнализирования. О его непосредственном влиянии и значении можно спорить, однако автор считает, что из этого сообщения можно сделать два вывода. Во-первых, Шойгу уточнил, что воскресный приказ Владимира Путина касается именно стратегических ядерных сил России, а не нестратегических или касается одновременно стратегических и нестратегических сил. Эта существенная информация, поскольку обычно предполагается, что при реализации доктрины escalate to de-escalate Россия сначала применит нестратегическое ядерное оружие (NSNW, non-strategicnuclear weapons). Во-вторых, коммюнике Шойгу, как кажется, предполагает, что повышение боеготовности означало увеличение численности личного состава на боевом дежурстве, но не предусматривало эскалационных действий со стороны России, таких как, например, рассредоточение мобильных пусковых установок межконтинентальных баллистических ракет, размещение ядерного оружия на борту стратегических бомбардировщиков или также загрузку боеголовок на средства доставки.

 

 

 

Перевод — Руслан Сивопляс.

Загрузки
pdf
Ядерное сигнализирование в российско-украинской войне

16 января 2022 года мы опубликовали наш рапорт «Армия Нового Образца», который доступен для скачивания каждому из вас. Мы искренне призываем вас читать, распечатывать, делиться и активно его обсуждать. Этот рапорт Ваш, он принадлежит общественности. Он был создан благодаря тысячам граждан Республики Польша, которые, руководствуясь заботой о судьбе своей родины, решили добровольно профинансировать проект «Армия Нового Образца».

(Фот. pixabay.com)

Момент для издания рапорта является исключительным. Не только с точки зрения необычных январских снежных бурь с градом и метелью, которые, по народным поверьям, должны предвещать войны, упадок государств, катаклизмы и катастрофы (использую здесь мнение встревоженной знакомой, которая, увидев, что происходило в Варшаве, позвонила мне утром 17 января).

 

В полную силу раскручивается маховик войны нового поколения, которую Россия ведет с Западом на Балтийско-Черноморском помосте, в результате чего наш регион представляет собой эпицентр столкновения влияний. Это не было так очевидно для наблюдателей, когда мы начинали наш проект в августе 2020 года, и тем не менее о наступлении этого этапа мы неустанно предостерегали в многочисленных интервью и текстах на протяжении многих лет.

В начале 2022 года мы стали свидетелями напряженных переговоров России с США о статусе безопасности нашей части света, что еще полтора года назад могло показаться неприемлемым и невообразимым, и о чем мы последовательно писали в периодических отчетах в рамках проекта «Армия Нового Образца».

Россия концентрирует военные силы вокруг Украины и, похоже, не только официально заявляет и угрожает силовым решением украинского вопроса, но и считает, что никто не имеет права ей в этом противодействовать. Запад, в свою очередь, находится в поиске решений, говорит о санкциях и других средствах давления. Мы возвращаемся к классической геополитике в ее полноценной версии, что также, как казалось, трудно было себе представить.

Россия требует релокации войск и объектов НАТО из восточной Европы на Запад, в том числе вывода подразделений, дислоцированных в Польше. Другими словами, она требует изменения структуры международного порядка, считая, что баланс сил изменился, и политическая структура должна это учитывать. Это может послужить поводом к началу войны, о чем открыто говорят в экспертных кругах на Западе.

Запад отдает себе отчет в том, что у России есть региональное военное преимущество на территориях, граничащих с Украиной, в силу этого он не сигнализирует о своей готовности к военной конфронтации. Шведы, реагируя на информацию о появлении российских военно-морских десантных кораблей на Балтике, отправляют свои войска на Готланд, а россияне ежедневно показывают репортажи об эшелонах с военной техникой, передислоцирующихся со стороны российского Тихоокеанского побережья. В любой день может начаться война в Украине, и россияне могут дополнительно перебросить к Бугу дополнительные подразделения 1-й гвардейской танковой армии, чтобы нас запугать.

 

В переговорах между Россией и США, кроме НАТО, не участвуют ни ООН, ни Европейский Союз, ни другие организации, которые не располагают значительными вооруженными силами.

Что еще тут можно добавить — военная сила вновь становится решающим фактором, определяющим баланс сил, в том числе и политический баланс. Не единственным, есть еще энергетические, коммерческие, технологические и финансовые рычаги, но очень важным фактором. Ни американцам с их глобальной проекцией силы, ни россиянам это объяснять не нужно. Но это, безусловно, нужно объяснять полякам. И мы сделали это, представив рапорт об Армии Нового Образца.

Перед лицом таких значительных трансформаций в мире наша работа над рапортом стала следствием заботы о судьбе нашей страны, в том числе проявлением веры в преемственность стратегической культуры Речи Посполитой. Это также демонстрация уважения к попыткам реформирования польского государства, инициированным теми, кто был до нас. Существование, развитие и процветание государства они считали безусловно достойными усилий и упорного труда.

 

Время геополитического сна закончилось. Снежная буря с градом над Варшавой в январе 2022 года — предвестник изменений.

 

Мы в Strategy&Future апеллировали о поддержке наших усилий в сфере обороноспособности, увеличении расходов и модернизации оборудования. Не дожидаясь пробуждения общественного мнения и активизации стратегической элиты, мы, финансируя его из общественных средств, начали работу над проектом «Армия Нового Образца», то есть такой формулой наших вооруженных сил, которая сделала бы их в большей мере, чем в настоящее время, способными реагировать на возникающие угрозы. Нас больше не обвиняют, как несколько месяцев назад, в том, что, поднимая вопрос о необходимости наращивания нашего военного потенциала и проведения более независимой политики в этом направлении, мы нарушаем союзническую сплоченность НАТО.

Осенью 2021 года Ярослав Качиньский (Jarosław Kaczyński), вице-премьер, отвечающий за безопасность и лидер правящей партии, говорил не только о необходимости значительно увеличить расходы на нашу безопасность, но и отмечал, что в случае вооруженного конфликта мы можем и должны рассчитывать в первую очередь на свои собственные силы и быть в состоянии противостоять российской угрозе самостоятельно на протяжении длительного времени.

Именно об этом мы говорили в течение последних нескольких месяцев. Наши усилия по изменению стратегической культуры Польши начинают, мы надеемся, приносить первые положительные результаты. Мы больше не дискутируем о том, должны ли мы сами прилагать больше усилий, и никто в Польше уже не верит успокаивающим тезисам, которые на полном серьезе провозглашались всего еще несколько месяцев назад. Мы удовлетворены переменами, происходящими на наших глазах, хотя в то же время и надеемся, что о структуре нашей армии мы могли бы дискутировать не на пресс-конференциях, а в среде экспертов и профессионалов, которые будут размышлять о том какие угрозы являются самыми серьезными для нас, как в связи с ними формировать наши вооруженные силы, как наилучшим образом использовать имеющиеся ограниченные ресурсы и что является отправной точкой, то есть текущим состоянием польских вооруженных сил.

В рамках проекта «Армия Нового Образца», а затем и при подготовке рапорта, команда Strategy&Future сотрудничала с несколькими десятками человек, в том числе из-за пределов Польши, а также, и прежде всего, с находящимися на действительной воинской службе офицерами и солдатами польских Вооруженных сил, которые пожелали сохранить анонимность, опасаясь, что изложение взглядов несовместимых с ожиданиями Министерства национальной обороны может негативно сказаться на их военной карьере.

Мы надеемся, что со временем они смогут открыто высказаться и донести до общественности то, что они рассказали нам о текущем состоянии дел и что, по их мнению, следует изменить. Это положительным образом повлияло бы на публичную дискуссию о состоянии обороноспособности государства, состоянии польской армии и, прежде всего, о столь необходимой глубокой реформе польских вооруженных сил.

 

Когда пыль немного уляжется и, надеемся, состоится серьезная дискуссия о польских вооруженных силах, придет время показать закулисье формирования идеи и развития концепции проекта «Армия Нового Образца». Я собираюсь написать книгу обо всем том, что сопутствовало этом проекту, чтобы общество могло заглянуть за занавес, который мы называем «польским государством».

Загрузки
pdf
Знаки в небе, перемены в мире и закулисье проекта «Армия Нового Образца»

Майкл Дж. Мазарр (Michael J. Mazarr), анализируя в 2015 году конфликты в „серой зоне” (grey zone) в рамках проекта, инициированного Институтом стратегических исследований (Strategic Studies Institute) и концентрирующегося на изменяющейся природе современных конфликтов, попытался сформулировать семь гипотез о будущем.[1]

Кажется, что настало самое время о них вспомнить. 

 

[1] Michael J. Mazarr, Mastering the Grey Zone: Understanding a Changing Era of Conflikt, SSI and U.S. Army War College Press, December 2015.
(Фот. pxhere.com)

Во-первых, с увеличением числа государств, которые можно охарактеризовать как „самоограничивающиеся ревизионисты”, количество конфликтов в серой зоне в ближайшие годы будет возрастать. Такие субъекты, как Китай, Россия или Иран, а также в меньшей степени Турция и Бразилия заинтересованы в ревизии мирового порядка или, по крайней мере, некоторых его сегментов. Основная цель их деятельности — не свержение глобальной системы норм и принципов, как предсказывал Мазарр в 2015 году, а коррекция ее таким образом, чтобы их относительная позиция в этой системе возрастала. Следовательно, мы не будем иметь дело с фронтальной атакой, подобной той, которая была совершена много лет назад Третьим рейхом, так как этот тип ревизионизма чаще всего заканчивается открытым крупномасштабным вооруженным конфликтом, а столкнемся с применением градуалистических стратегий, поэтапных и нетрадиционных инструментов для изменения регионального, а в последующем и глобального баланса сил. Лучшим средством такого рода политики являются действия в „серой зоне”, ниже порога войны.

 

Во-вторых, как пишет Мазарр, „стратегии действий в серой зоне заставляют формулировать новую теорию конфликта”. В первую очередь потому, что намерение атакующей стороны, ревизионистского государства, такого как Россия или Китай, состоит в том, чтобы поставить государство, являющееся объектом давления, перед «стратегической дилеммой». Традиционный военный ответ в новых реалиях может не сработать и даже оказаться контрпродуктивным. Такой ответ требует сосредоточения на концентрации войск, темпе действий и скорости принятия решений, в то время как конфликты в серой зоне регулируются совершенно иными правилами, и поэтому на них следует реагировать иначе. Базовыми механизмами конфликта в серой зоне являются:

 

  1. Подчинение военных целей политическим интересам. Иначе говоря, использование вооруженных сил, proxy и парамилитарных формирований не направлено на разрешение конфликта в ходе одноразового решающего сражения, как это происходит в традиционной войне после подавления сил противника и его воли к сопротивлению. В этом случае цель агрессии, включая использование военного аргумента (силы), состоит в создании новых политических факторов, которые могут быть разыграны атакующим государством.
  2. Успех операций в серой зоне зависит от способности страны их осуществляющей удерживать конфликт ниже уровня традиционной войны (кинетический конфликт). Это означает, что не скорость и решительность в действиях имеют ключевое значение, а то, что можно охарактеризовать как «стратегическое терпение», то есть способность осуществлять действия в течение длительного времени сбалансированным образом, в то же время вводя оппонента в заблуждение, когда фазы эскалации конфликта переплетаются с периодами деэскалации, в целях ослабления бдительности и мобилизации другой стороны.
  3. В конфликтах, осуществляемых в серой зоне, возрастает важность координации действий во многих доменах, как военных, так и до сих пор рассматриваемых в категориях ответственности других подразделений, таких как пограничная служба, полиция, пожарные бригады, а также и полностью гражданских служб — политическая и нарративная сферы.
  4. Конфликт в серой зоне стирает разграничение на военную и гражданскую сферы ответственности. Это означает, что лица, руководящие обороной „должны четко определить, что является направлением их основных усилий”[1], а что лишь опцией или возможностью. Необходимость такого рода решений возникает в связи с тем, что традиционные формулы реагирования в конфликтной ситуации в новых реалиях перестают работать.
  5. „В большинстве случаев все будет зависеть от эффективного нарратива, который будет широко акцептирован, по крайней мере, в целевых популяциях (…). В классических военных операциях безусловные победы могут быть достигнуты государствами с совершенно неэффективным нарративом. В серой зоне это будет редкостью”.
  6. Проведение кампании в серой зоне потребует масштабного инновационного подхода как на стратегическом и оперативном, так и на техническом уровнях. Быстро меняющаяся ситуация «в поле» будет вынуждать к столь же быстрой и эластичной реакции. Это означает, что в долгосрочной перспективе больше шансов на успех имеет сторона конфликта с лучшей, широко понимаемой ситуационной осведомленностью и более быстрыми, а также более инновационными способами реакции в отношении происходящего.
  7. Успех или неудача столкновения в „серой зоне” связаны с наличием комплексной системы безопасности страны и единством общества. „Соперники в конфликте в серой зоне будут в большей мере обращать внимание на сильные и слабые сторонам оппонента, нежели на качество используемых инструментов. Например, когда государство характеризуется ослабленным политическим единством, соперники могут использовать это как основу для построения агрессивных нарративов и дестабилизации государства”[2].

 

В-третьих, как прогнозировал Мазарр в 2015 году, конфликты в серой зоне, прежде всего потому, что они целевым образом реализуются ниже порога традиционной кинетической войны, будут сопряжены с проблемами атакованной страны в оценке ситуации, находится ли она в состояние войны или мира. Это будет иметь существенные последствия, в первую очередь, в случаях, когда речь идет об институтах правового характера, которые сложно адаптировать к реалиям „полутени” или „серой зоны”. Государства, подвергшиеся атакам такого типа, будут вынуждены разработать формальный подход для определения того, как и какими правовыми инструментами реагировать на возникающие угрозы.

 

В-четвертых, конфликты в серой зоне увеличивают, по мнению Мазарра, риск возникновения крупномасштабного конфликта. В основном это связано с тем, что намерения противника намеренно размыты, неясны, непрозрачны, а инструменты, которые он использует, не конвенциональны. Атакуемой стороне, особенно в ситуации, когда коммуникационные каналы заблокированы, сложно оценить, что на самом деле происходит. Объективно это увеличивает риск неадекватной, чрезмерной реакции, возникновения опасных инцидентов и, как следствие, случайной эскалации конфликта.

 

В-пятых, кампания, проводимая „в серой зоне”, в долгосрочной перспективе подрывает эффективность американской политики сдерживания, что, по-видимому, и является намерением стороны, применяющей такого рода инструменты.

 

В-шестых, конфликты в серой зоне нелегко свести исключительно к военному измерению. Их результат детерминируется большим количеством факторов, в основном невоенного характера. Успех военной кампании не означает финального результата, как в традиционном вооруженном конфликте. В этом случае факторы социального, политического и нарративного характера имеют большее значение, чем эффективность и возможности вооруженных сил.

 

И наконец, седьмое, как писал Мазарр, агрессия „в серой зоне” имеет также свои ограничения. Концентрация ревизионистских государств на уровне ниже открытого военного конфликта в ситуации неуступчивости другой стороны может не привести к желаемым результатам, а только означать продолжающееся состояние напряженности, что в долгосрочной перспективе будет оказывать негативное влияние на международное положение государства, использующего такую стратегию.

 

Прогнозы, сделанные 6 лет назад американским экспертом, в большинстве своем подтвердились. Пограничный конфликт между Беларусью и странами восточного фланга НАТО, наблюдаемый в последние недели и все еще продолжающийся, мы можем легко квалифицировать на основе типологии, сформулированной Мазарром, как „операцию в серой зоне”. Однако остается открытым другой вопрос. Имеем ли мы дело с определенной фазой российской операции стратегического характера, с деконструкцией пространства безопасности в нашем регионе Европы или с изолированным, инцидентным событием? Наконец, какова перспектива превращения нынешнего приграничного конфликта в открытое противостояние военного характера?

 

В этом контексте, однако, стоит обратить внимание на то, что в свете соображений американских стратегов нацеленность государства-агрессора на действия ниже порога ст. 5 Договора НАТО не означает, что в более интенсивной фазе конфликта оно не будет обращаться к инструментам в форме прямого военного давления.Антулио Дж. Эчеваррия II сформулировал тезис[3] о том, что на самом деле действия в серой зоне, также именуемые стратегией более слабых стран, которые не хотят рисковать крупномасштабной войной, являются ответом на американский способ ведения боевых действий, в котором основной упор делается на так называемуюфазу III операции, заключающуюся в достижении господства на поле боя, что должно гарантировать успех в решающем столкновении, определяющим долю всего конфликта. Противник таким образом использует лазейку в американском планировании военных операций. Армия США, стремясь к господству, имеет склонность к «чрезмерному» вовлечению, при этом, как он отмечает, „господство не всегда возможно или даже необходимо.Большинство целей можно достичь без доминирования, а это означает, что время и энергия тратятся для достижения ненадлежащих целей”.[4]

 

Российские стратеги и военные теоретики, на основе анализа американских кампаний против Ирака, уже в начале этого тысячелетия заметили слабые стороны американского способа ведения войны.[5] Они включают, по их мнению, коалиционный характер ведения боевых действий, который значительно увеличивает время принятия решений, а трения между партнерами по коалиции являются потенциальным источником слабости, отсутствие информационной и наррационной подготовки, а также стремление к значительной концентрации сил и средств в ходе кампании для того, чтобы доминировать над противником. Однако после достижения решающего успеха сохранение такого значительного, как для фазы III операции, потенциала в течение длительного времени невозможно, что затрудняет достижение политических результатов и означает, что „время работает против” Соединенных Штатов, неспособных получить политические дивиденды от своего военного успеха. Как писал Андрей Кокошин в 2006 году, командование на современном поле боя невозможно без получения преимущества в организации и управлении информационными потоками. Однако, по его мнению, информационное преимущество не может быть использовано без одновременного достижения интеллектуального превосходства, выраженного в стратегической, оперативной и тактической инициативе командования. Особенностью современной войны, по мнению Кокошина, является ее асимметрия, заключающаяся в том, что „одна из сторон конфликта использует новые формы и методы ведения войны, при этом другая сторона в то же самое время воюет по правилам ведения войны предыдущего периода”.

 

Операции в серой зоне не означают отказа от использования традиционного военного инструментария или уклонения от конфликтов кинетического характера. Мы можем только говорить о более низкой интенсивности действий, стремлении сократить продолжительность конфликта и охватываемого им пространства, а также о концентрации внимания на нижних ступенях эскалационной лестницы, сохраняя при этом возможность эскалации и реализуя стратегию «свершившихся фактов». Российская Федерация уже получила преимущество в новых сферах, в частности, она разработала инструментарий воздействия в асимметричных конфликтах, которые ведутся ниже порога кинетической войны старого типа. Как отмечают Лайонел Бинер (Lionel Beehner) и Лиам Коллинз (Liam Collins) из Института современной войны (Modern War Institute), Россия использует в своих операциях «стратегическую смесь» традиционного подхода, в котором успех определяется как захватом территории противника, так и уничтожением его сил, а также современные, асимметричные формы воздействия, применяющие аргумент военной силы только как крайнюю меру. Целью этих последних операций является дестабилизация внутренней ситуации атакуемого государства и лишение его воли к сопротивлению.[6]

 

Как уже отмечал Мазарр в 2015 году, операции в серой зоне также означают существенную степень тактических и оперативных инноваций атакующей стороны, которая ищет новые формы воздействия и способы достижения своих стратегических целей. На одну из таких формул указал Джахара Матисек (Jahara Matisek), действующий офицер службы ВВС США и аналитик, специализирующийся на тематике войн нерегулярного характера, происходящих в основном «в серой зоне». В статье под названием „От маленьких зеленых человечков до маленьких голубых касок: образ будущей российской агрессии и что мы можем с этим сделать”[7] он выдвигает несколько тезисов, на которые следует обратить внимание. Во-первых, он считает, что россияне всегда отличались большой стратегической и оперативной изобретательностью при планировании и осуществлении агрессии против соседних, признаваемых враждебными государств. Атакуя Грузию, они прикрывались защитой находящихся под угрозой этнических меньшинств, оккупируя Крым, предприняли отправку туда так называемых «маленьких зеленых человечков», наконец, на Донбассе появились условные «трактористы и комбайнеры», которые пересели с сельскохозяйственной техники на танки. Совсем иначе выглядело вторжение России в Сирию, не говоря уже о ее участии в конфликте в Ливии и в странах Африки к югу от Сахары. Всегда есть что-то новое. Россияне не заходят в одну и ту же реку дважды, поэтому, планируя агрессию, например, против прибалтийских государств, как пишет об этом Матисек, они, вероятно, будут применять некую иную формулу. Следовательно, необходимо, и это первый вывод, думать не о том, что Москва делала в прошлом, потому что это вряд ли повторится, а проанализировать ее текущую деятельность и подумать о том, что она может сделать в будущем, пытаясь привести в замешательство своих геостратегических противников.

 

По словам американского эксперта, мы уже имеем дело с последовательностью мероприятий, предпринятых Россией и ее союзниками, которые направлены на создание благоприятной с точки зрения потенциальных действий и предполагаемой агрессии среды безопасности. И это второй важный вывод, сформулированный Матисеком. Даже если Россия не намерена предпринимать агрессивные действия в ближайшие несколько недель или месяцев, она в данный момент уже пытается сформировать среду, в которой она будет действовать, таким образом, чтобы шансы на окончательный успех были выше. В этом смысле Москва не только накапливает опыт, но и влияет на реальную ситуацию в странах, рассматриваемых в категориях объектов возможной агрессии.

 

Агрессия, которая в условиях современного конфликта, где все происходит перед камерами мировых телеканалов, должна носить «быстрый и неоднозначный» характер. Только так агрессор сможет достичь своих стратегических целей — действовать решительно, энергично, размывая картину ситуации, маскируя и скрывая свои намерения с целью дезорганизации линии обороны противника, в первую очередь лишая его возможности достоверно оценить «что происходит», а затем направить его энергию на другие, менее важные цели. Для того, чтобы этот тип «стратегической маскировки» стал возможен, сначала необходимо перехватить инициативу в информационной сфере, навязать доминирующий нарратив и собственную интерпретацию ситуации. В случае стран Балтии, ситуацию в которых анализирует Матисек, такого рода деятельность уже началась. Во-первых, Россия значительно усилила свое кураторство, в том числе финансовое участие, в поддержке русскоязычных организаций, объединяющих национальные меньшинства. Во-вторых, инициировав создание Baltic Media Alliance с местонахождением в Лондоне, Москва консолидировала контролируемые ею медиа-активы и интенсифицировала их деятельность. Стоит подчеркнуть, что ориентиром российской стратегии не является доминирование в нарративно-медийном пространстве, при этом для достижения стратегических целей России достаточно иметь два медийных ресурса в стране, ставшей жертвой агрессии. Эти ресурсы будут создавать противоречивые и взаимоисключающие нарративы, что в свою очередь будет затруднять понимание того «что происходит», препятствовать социальной мобилизации и консолидации вокруг защиты находящейся под угрозой государственности и, наконец, осложнит, а оптимально сделает невозможным поддержку со стороны союзников. После того, как Москва добьется извращения внешнего восприятия государства, подвергающегося давлению, спровоцирует конфликты внутри его элит и создаст препятствия для получения союзнической поддержки, она может подумать о переходе к следующей фазе операции, то есть к классической политике «свершившегося факта».

 

В качестве примечания стоит отметить, что между условной фазой I и фазой II не существует автоматической последовательности. Если государство, подвергающееся асимметричному давлению, согласится с предложениями Москвы о новой схеме отношений, реализация более агрессивного сценария не является предрешенной. Но как, по мнению американского аналитика, такого рода игра могла бы выглядеть в случае стран Балтии? „Российские агенты инфильтруются в города восточных регионов стран Балтии, где присутствует русскоязычное большинство, и создают ложный кризис — например, конструируя нарратив о правительственных войсках, нападающих на граждан только за то, что они говорят по-русски. Эти кризисные события объединяются с масштабной российской информационной войной в социальных сетях, в рамках которой распространяются фейковые новости и дипфейки, провоцируя беспорядки и разжигая общественные протесты против якобы репрессивного правительства. В то же время российские агенты планируют и организуют акции протеста против местных чиновников и представителей служб, также формируя нарратив на эту тему и транслируя его за пределы страны”. Речь идет как о дестабилизации внутренней ситуации в стране, подвергающейся атаке, так и об усилении нарратива о репрессивных, превышающих принятые стандарты, действиях правительства и служб атакованного государства. Воспользовавшись информационной неразберихой, нестабильной ситуацией, а также сообщениями о жертвах и гуманитарном кризисе, описывает гипотетическую ситуацию Матисек, Россия, например, совместно с Беларусью, информирует мировое общественное мнение о том, что она направляет в дестабилизированный регион военную миротворческую миссию и солдат, целью которых является предотвращение гуманитарной катастрофы и прекращение репрессивной политики правительства страны, подвергшейся нападению. Чтобы скрыть реальную картину эти солдаты используют символику миротворческих сил ООН, а Россия сообщает, что она добивается мандата от Организации Объединенных Наций, чтобы иметь возможность действовать. Однако она не может ждать, потому что на кону жизни многих невинных людей, в том числе, конечно же, женщин и детей. В то же время, как описывает гипотетическую ситуацию американский эксперт, российские войска заглушают электронные сигналы и блокируют частоты, на которых осуществляется коммуникация между подразделениями НАТО, чтобы отсрочить участие Альянса в противостоянии. В оккупированной приграничной зоне, например, шириной до 50 км, россияне создают свою телекоммуникационную инфраструктуру, чтобы усилить контроль над информационной сферой и увеличить свое собственное нарративное доминирование. В такой ситуации россияне также используют все имеющиеся в их распоряжении инструменты давления, включая энергетическую зависимость западноевропейских стран от собственных поставок. Цель таких мероприятий состоит в том, чтобы убедить НАТО не предпринимать военной интервенции, которая, в свете нарративного преимущества Москвы, может быть представлена как нападение на миротворческие силы, использующие символику ООН, при выполнении гуманитарной миссии.

 

Джахара Матисек указывает также, что, когда его исследовательская группа, связанная с аналитическим центром «Homeland Defence Initiative» во главе с бывшим заместителем начальника штаба ВВС США генералом в отставке Кристофером Миллером (Christopher Miller), презентовала этот сценарий представителям министерств обороны Литвы, Латвии и Эстонии, ответом был скептицизм и утверждение, что такая модель агрессии России «является незаконной». Он пишет, что такая позиция немного напомнила ему настроение украинцев перед событиями 2014 года, которые также верили в силу Будапештского меморандума и сомневались, что «россияне осмелятся». Матисек завершает свои размышления общим замечанием, которое он адресует лидерам коллективного Запада. Так, по его мнению, „В обозримом будущем Россия останется могущественной державой, и западные лидеры должны быть готовы предвидеть многие возможные формы будущей российской агрессии, включая тот факт, что силовые действия России будут закамуфлированы. Неспособность осознания этого, а также неадекватная оценка возможностей и намерений России легко может означать, что Соединенные Штаты и НАТО снова окажутся в ловушке, когда Путин изобретет еще один неожиданный трюк”.

 

С этой точки зрения, российские операции „в серой зоне” следует рассматривать как начальную, возможно, подготовительную фазу действий, которые именуются «нарезкой салями» (salami slicing) или политикой «свершившегося факта» (faits accompli). Ричард В. Маасс (Richard W. Maass), профессор политологии и международных отношений, опубликовал на страницах Texas National Security Review статью[8], в которой доказывает, что русские уже реализуют «стратегию салями» — хорошо продуманную и методично осуществляемую последовательность действий, которые должны в результате привести к изменению геостратегического статуса нашей части Европы. Стратегия салями, по словам Маасса, не является исключительно российским изобретением, другие страны, в том числе США, стремящиеся отвоевать Флориду у Испании в начале XIX века, эффективно прибегали к аналогичным методам.

 

Как пишет Маасс, „Тактика салями является привлекательным вариантом стратегии «ниже порога большой войны» для экспансионистских держав — проводя политику повторяющихся, ограниченных свершившихся фактов, они могут расширить свое влияние, избегая потенциальной эскалации”. На Западе часто считают, что политика Владимира Путина по сути своей оппортунистическая. Он ищет возможности и наносит удар там, где не ожидает сопротивления. Ричард В. Маасс, однако, придерживается другого мнения и считает, что мы имеем дело с осознанными действиями, стратегией на государственном уровне, реализуемой небольшими шагами, которые, казалось бы, не связаны друг с другом, но внимательный наблюдатель, следящий за политикой Москвы с определенной точки зрения, легко определит повторяющийся узор и общую схему.

 

Стратегия салями результативна по нескольким причинам. Во-первых, восстановление status quo ante, например, до агрессии в Донбассе или отделения Абхазии, не говоря уже о Крыме, обойдется очень дорого, особенно с учетом поддержки, оказываемой этим территориям со стороны России. Речь идет не только о финансовых вопросах, но и о необходимости мобилизации огромных сил и ресурсов, а также о возможной перспективе крупномасштабной войны, что затрудняет политику государства, рассматривающего варианты по противодействию российским «свершившимся фактам». Это означает, и это вторая причина, по которой этот тип стратегии настолько привлекателен, что восстановить положение, существовавшее до агрессии, представляется маловероятным. Наконец, в-третьих, цели для удара выбираются таким образом, чтобы шансы на успех были больше, чем в других случаях. Либо мы имеем дело со слабо защищенными территориями, либо Москва предпринимает агрессивные шаги в тот момент, когда страна, являющаяся объектом враждебных действий, находится в кризисе, либо у россиян есть локальные союзники, как это было в случае с Крымом или Донбассом. Наконец, стратегия «свершившегося факта» начинает реализовываться в тот момент, когда появляется возможность поживиться очередной добычей. Следовательно, речь идет не об окончательном урегулировании вопроса, а об определенном процессе, который, даже если бы он был растянут на многие годы, направлен не на ограниченные территориальные приобретения, а на геостратегические изменения гораздо более глубинного характера. В этой стратегии не идет речь о захвате всей или части территории противника, акцент ставится на дезинтеграцию всей системы. В случае российской политики мы имеем дело с нескрываемым стремлением подорвать нынешний геостратегический статус, в том числе с точки зрения безопасности, всего региона Центральной Европы, о чем Путин открыто говорил на последней расширенной коллегии Министерства иностранных дел Российской Федерации.[9]

 

Маасс считает, что подобную стратегию реализуют такие государства, как Россия, убежденные как в антагонистическом характере международных отношений, которые рассматриваются ими в терминах противостояния, и даже войны, так и в том, что это противостояние будет продолжаться еще долгое время. Фактически, мы имеем дело с восприятием мира в категориях «Win-Lose», при котором страны преуспевают только в том случае, если противник терпит поражение. Тогда политика свершившегося факта (faits accomplis),заключающаяся в изменении статус-кво небольшими шагами, но реализуемая последовательно, таким образом, чтобы избежать большего столкновения, с точки зрения агрессивного государства имеет смысл. Государство, которое подвергается атаке, сталкивается с необходимостью сделать болезненный выбор — принять новые реалии или начать широкомасштабную войну. Такая ситуация также позволяет Москве переформатировать нарратив на предмет того, кто является агрессором. В случае, если ее территориальные «завоевания» охватывают области, имеющие ключевое значение для функционирования атакованного государства, попытка вернуть их силовым путем может и будет представлена ​​в российском нарративе в терминах агрессивных действий, так как происходит эскалация конфликта. В настоящее время это касается Донбасса, ранее активность Грузии в отношении Южной Осетии представлялась аналогичным образом, но такой подход можно будет применить и в других ситуациях. Ключевым фактором успеха «стратегии салями» является соответствующая калибровка предпринимаемых действий. Чем менее угрожающими они выглядят и чем лучше можно закамуфлировать картину происходящего, а также замаскировать того, кто на самом деле предпринимает враждебные относительно атакованного государства шаги, тем лучше. Идея состоит в том, чтобы ослабить решимость другой стороны и сделать ее вооруженный ответ маловероятным. Само собой разумеется, что любая нация, чья столица подвергнется нападению, будет сражаться. Но это не так очевидно, когда осуществляется вторжение и оккупация маргинальных, малонаселенных, периферийных и отдаленных районов. Скандинавы будут сражаться с российской агрессией, если удар будет направлен по их столицам, но если россияне захватят участок земли на крайнем севере, где никто не живет, будет ли их решимость такой же?

 

Наконец, как отмечает американский исследователь, тактика салями — это политика, и поэтому ее не следует рассматривать только через призму достигнутых результатов. Это означает, что свершившийся факт реализуется даже тогда, когда шансов на финальный успех мало или их нет вообще. Речь идет об ослаблении потенциального противника, усыплении его бдительности, запуске процесса на исчерпание его сил, получении разведывательных данных или тестировании того, как противник реагирует на вызовы. Тот факт, что атакованная сторона была в состоянии защитить себя, не означает, что в будущем подобного рода действия предприниматься не будут.Рецидив аналогичных действий маловероятен, скорее следует ожидать повторения в измененной форме.

 

Описывая стратегию салями, Ричард В. Маасс ссылается на результаты проведенных учеными исследований, которые, анализируя все приведшие к территориальным изменениям конфликты в мире после 1918 года, пришли к выводу, что границы сдвигались как результат использования стратегии салями и политики свершившегося факта в девять раз чаще, чем в результате открытой войны. А это означает, что мы имеем дело с некоей универсальной моделью поведения государств в спорных, конфликтных ситуациях или когда они реализуют агрессивную политику. Относительное спокойствие последних 30 лет, связанное с окончанием холодной войны и завоеванием США гегемонистской позиции в мире, было скорее отклонением от исторического правила. Теперь времена изменились, и мы должны быть лучше подготовлены к тому, чтобы иметь дело с такого рода стратегией, потому что мир, вероятно, будет гораздо чаще сталкиваться с ней в ближайшие годы. Каким же образом реагировать на «стратегию салями», реализуемую Москвой?

 

Маасс сформулировал 5 принципов, которые, по его мнению, создают инструментарий эффективного сдерживания такого типа политики. Во-первых, если ключевым с точки зрения агрессора условием успеха политики свершившихся фактов, является повышение порога «отвоевания» или, скорее, предотвращения того, что произошло с атакуемой стороной, то разумная политика в реализации потенциальной жертвы агрессии состоит в первую очередь в заблаговременном расширении арсенала возможных ответов на агрессию. Ведь если единственным инструментом, который можно использовать, остается крупномасштабная война, то принять решение о ее начале будет непросто. Однако, если мы сможем сконцентрировать удары на слабых местах агрессора, не эскалируя конфликт до уровня региональной войны, наши шансы увеличиваются. При этом необходимо сначала эти цели идентифицировать, а затем уметь их использовать. Не менее важно не допустить реализации агрессором второго условия эффективной политики свершившихся фактов — беспрепятственного захвата атакуемой территории. Просто при любых обстоятельствах необходимо обороняться и не показывать признаков колебаний. Политика свершившегося факта, независимо от того реализуется она вооруженными силами, «зелеными человечками» или потоками мигрантов, если она не способна вызвать изменения «в поле», является неэффективной политикой. Чтобы избежать риска повторения, необходимо приложить много усилий для достижения по этому вопросу общественного консенсуса «у себя дома». Как пишет Маасс, „бдительность в отношении очередного нападения хищников зависит не только от эффективной дипломатии, но и от сохранения консенсуса во внутренней политике, который никогда не следует принимать как должное, особенно когда на карту поставлены периферийные интересы”.

 

Наконец, как указывает американский ученый, если мы хотим помешать агрессору снова применить стратегию салями, мы должны иметь возможность посылать недвусмысленные сигналы стратегического характера, что требует как внутреннего единства и решимости, так и разработки для этой цели соответствующего инструментария, например, в виде коммуникационных каналов и дипломатических отношений.

 

Стратегия салями, политика свершившихся фактов или действия в серой зоне также являются войной, но осуществляются с использованием различных инструментов. Перспектива полномасштабного конфликта при этом уменьшается, что не означает, что она равна нулю. Открытие «окна возможностей», которым с российской точки зрения может быть, например, участие Соединенных Штатов в войне с Китаем по поводу Тайваня, может побудить Москву предпринять открыто агрессивные действия и начать «небольшую победоносную войну», которая изменит геостратегическую географию нашей части Европы. Это означает, что Польша должна быть готова к обоим предполагаемым обстоятельствам, как к хроническим конфликтам в серой зоне, так и к открытой военной агрессии. Похоже, что, хотя мы и помним о последней варианте, к противодействию агрессии на более низких уровнях эскалационной лестницы мы недостаточно подготовлены. Было бы целесообразно, чтобы наши вооруженные силы и, в более широком смысле, государство также приобрели способность реагировать на такого рода угрозы.

 

 

 

 

 

[1] Там же, стр. 104–105.
[2] Там же, стр. 106.
[3] Antulio J. Echevarria II, Operating in the Gray Zone: An Alternative Paradigm for U.S. Military Strategy, US Army War College, January 2016
[4] Там же, стр. 15.
[5] Андрей А. Кокошин, О политическом смысле победы в современной войне, Москва 2004, Андрей А. Кокошин, О революции в военном деле в прошлом и настоящем, Москва 2006,
[6] Lionel Beehner, Liam Collins, Dangerous  Myths, Ukraine, and the Future of Great Power Competition, US Army War College,  https://mwi.usma.edu/dangerous-myths-ukraine-and-future-of-great-power-competition/ (23.11.2021)
[7] https://mwi.usma.edu/from-little-green-men-to-little-blue-helmets-imagining-the-future-of-russian-aggression-and-what-to-do-about-it/(23.11.2021)
[8] https://tnsr.org/2021/11/salami-tactics-faits-accomplis-and-international-expansion-in-the-shadow-of-major-war/ (23.11.2021)
[9] http://kremlin.ru/events/president/news/67123 (23.11.2021)
Загрузки
pdf
Операции „в серой зоне”, перспективы военного конфликта и политика Польши

В начале этого месяца я принимал участие в дискуссии на масштабном ежегодном мероприятии — Варшавском форуме по безопасности. Предметом дебатов являлись контуры новой стратегической концепции Североатлантического альянса, которая должна стать документом, сопровождающим нас через все более турбулентные времена. В дискуссии, кроме меня и модератора, также участвовали представители из штаб-квартиры НАТО и очень известный эксперт-аналитик в сфере международных отношений из Германии. В ходе этого обсуждения, я получил очередное подтверждение для своих весьма неутешительных предположений.

(Фото: pixabay.com)

Нет абсолютного единства в понимании угроз между государствами восточного фланга НАТО и остальными европейскими государствами. И речь не о красноречивых заверениях о «сдерживании России» или клишированных фразах из многочисленных документов о «коллективной обороне» или о «принятии очередной стратегии» для борьбы с ревизионистской политикой России. Речь идет о рудиментах, а именно об отсутствии тождественного отношения к России как фактору в европейской политике. Отсюда возникают споры относительно роли НАТО, о дальнейшем применении ст. 5 Вашингтонского договора, его эффективности, и конечно же о методах противодействия продолжающейся войне нового поколения, которую ведет Россия.

 

Вопреки идее, заложенной в процессе создания Североатлантического союза, и, в последующем, в ходе его расширения (и мы в Варшаве, безусловно, надеялись на это), страны Западной Европы, в частности Германия и Франция, рассматривают Россию как существенный фактор европейской политики (с правом голоса в вопросах, касающихся Европы), в то время как страны нашего региона не хотят, чтобы Россия была таким фактором, и чтобы она воспринималась западными европейцами в качестве такового.

Это фундаментальное различие позиций (и как следствие — интересов) оказывает прямое влияние на российскую стратегию, а также проявляется в бессильном на сегодняшний день противодействии ей со стороны коллективного Запада, что в результате приводит к отсутствию согласия относительно концепции функционирования НАТО в будущем, подрывая его сущность и ослабляя надежность.

В ходе дискуссии я предложил смоделировать возможные механизмы коллективных ответных мер НАТО в случае действий России ниже традиционно понимаемого порога активирования ст. 5 Вашингтонского договора. Включая некоторые проактивные меры, которые предшествовали бы действиям России, с целью противодействия российской активности, направленной на ослабление архитектуры безопасности. В ходе дебатов это мое предложение вызвало откровенное непонимание, особенно со стороны немецких экспертов.

 

И об этом собственно речь, и в этом вся суть дела. Несмотря на пустые фразы и союзнические заверения, Германия (открыто или подсознательно) считает Россию фактором европейской политики, а следовательно, государством (державой), которое должно принимать участие в игре о балансе сил, а не таким государством (как считают страны нашего региона), которое после 1991 г. и в текущий момент должно оставаться за пределами европейской системы равновесия. Из-за этого принципиального различия Германия не видит целесообразности в планировании и реализации мероприятий, направленных на противодействие российской войне нового поколения, действия в рамках которой осуществляются ниже порога ст. 5 Вашингтонского договора, и которые могли бы эффективно блокировать активность россиян. Все это явно демонстрирует отношение немцев к россиянам, которое состоит в том, что Германия хочет использовать их в собственных интересах. Вот где проявляется истинное лицемерие. В результате это приводит к вытеснению НАТО на роль Альянса, который теряет свою сущность.

 

Принятие модели, при которой весь Североатлантический альянс действует также ниже порога статьи 5, поддерживая государства-партнеры в кризисных сценариях, вынудило бы союзников проявить солидарность в отношении России как государства, которое не являются фактором европейской политики, чья стратегия «проситься» в систему европейского баланса должна быть нейтрализована. Между тем, стать фактором игры в Европе — главная цель российской стратегии. Другими словами, немцы (а также французы и другие) на самом деле помогают России своим «вялым» поведением. Таким образом, подобное отношение подрывает смысл существования НАТО путем снижения уровня его надежности, расшатывая доверие к Альянсу и его политическую согласованность, что ведет к неспособности служить жизненно важным интересам стран восточного фланга. Это показывает, насколько мастерски осуществляется российская политика в этом отношении, насколько хорошо она выверена и как часто выполняется «ниже радара», достигая своих целей «маленькими шагами».

Цель России — получить постоянное влияние на европейскую систему, а также воздействовать на ключевые решения и события в ней. Результатом нахождения в системе является участие России в европейской модернизации. Речь идет о развитии за счет Европы, но на приемлемых для России условиях. Что особенно важно для Польши, это также должно означать, что Россия получает влияние на судьбу стран Центральной и Восточной Европы, расположенных между Западной Европой и Россией, что можно назвать «поясом стабилизации» российско-европейских отношений или — более адекватно — «зоной давления», где государства этой зоны автоматически лишаются права выбора собственного пути развития.

Благодаря этой стратегии, Россия хочет влиять на ситуацию с безопасностью в нашей части мира и на развитие стран в регионе. Это достигается путем поглощения субьектности государств нашего региона и разрушения существующей архитектуры безопасности последних 30 лет, а также порождением новых очагов геополитического противостояния. Это большая опасность для нашего будущего, даже если не иметь в виду хорошо известный из прошлого наихудший сценарий, которым является российская оккупация стран нашего региона Европы.

 

Все это приводит к печальному выводу о том, что ст. 5 Вашингтонского договора, являющаяся важнейшим правилом Североатлантического союза, гарантирующим нашу безопасность, в нынешнем контексте объективно очень расплывчата и все более размываемая. Потому как угрозы нашим интересам касаются всего спектра кризисных ситуаций, вплоть до ст. 5, а также реальной, а не только декларируемой активации ст. 5, где бы ни был порог реальности. Где находится этот порог на самом деле, мы узнаем только в ходе кризиса, а потом во время войны. До той поры ситуация выглядит так, что Альянс не будет покрывать наши угрозы и кризисные сценарии, в том числе в настоящее время совершенно непредвиденные. Российская война нового поколения сознательно использует в своих интересах все механизмы агрессии под защитой предполагаемого собственного эскалационного доминирования, получая политическое влияние в целом ряде мероприятий ниже ожидаемой активации статьи 5.

 

Стоит также отметить, что для реального запуска статьи 5 Вашингтонского договора необходима абсолютная политическая сплоченность членов Альянса (чего уже сейчас трудно добиться), при этом все они должны иметь реальные возможности для оказания помощи и, что самое главное, одинаковую оценку военной ситуации. К тому времени, возможно, война уже давно закончится, учитывая, как выглядит современное поле боя и как россияне описывают в своих аналитических материалах современную войну, по каким сценариям они проводят учения и маневры для своих войск.

Угрозой для нас является достижение россиянами своих политических целей (например, перемирие, навязанное внешними державами на российских условиях из-за очевидного преимущества России на поле боя с самого начала противостояния, что лишит атакованную сторону возможности для маневра в политике безопасности, внешней или энергетической политике) до момента активации ст. 5, что многими западноевропейскими обществами, а также местными политиками будет воспринято с облегчением, потому что никто не захочет вести континентальную войну с ядерной державой.

Большая, длительная и интенсивно эскалирующая до небезопасных пределов война не в интересах россиян, так как Россия хочет сыграть в игру о новой архитектуре безопасности, но без резкого нарушения глобального стратегического баланса, потому что это может привести к континентальной или мировой войне с участием США и других западных держав, включая обмен ядерными ударами. Россияне, эскалируя слишком резко, таким образом разрушили бы для себя политическую цель войны, своими действиями активируя, возможно «непреднамеренно», коллективную оборону согласно ст. 5 Договора НАТО, когда западный мир все же объединится перед лицом такой мощной угрозы, направленной на сокрушение баланса на континенте.

 

Отсутствие новой Стратегической концепции НАТО, охватывающей сценарии «ниже статьи 5 Договора», к сожалению, усилит эффект неопределенности границ войны и мира, что будет вызывать замешательство среди наших союзников и будет генерировать расхождение интересов, которое, как всегда, является следствием сложных политических обязательств предполагаемой коллективной обороны. Это еще больше проявит несовпадение приоритетов атакованного или находящегося под давлением государства и приоритетов государств, расположенных далеко от риска войны, но принадлежащих к Альянсу, таких как Франция, Италия, Португалия или Испания. Серая зона войны и постоянное искажение действительности будут сопровождать такую конфронтацию, тем более подрывая сплоченность Североатлантического альянса.

Очень символичным является тот факт, что Германия не только не хочет слышать об увеличении расходов на оборону, не является сторонником увеличения американского присутствия на восточном фланге, но даже не готова рассматривать варианты активных действиях и большей роли НАТО в сфере деятельности ниже традиционно понимаемого порога войны, активирующего статью 5 Договора НАТО.

На практике это дает России свободное поле для продолжения своих агрессивных действий и демонстрации предполагаемого доминировании в военной эскалации, тем самым демонтируя архитектуру безопасности. Можно, конечно, прикрыться немецкой наивностью или неосознанием действительности, но, возможно, Германии просто комфортно в ситуации, когда Россия становится все более важным политическим фактором в Европе, что прямо противоречит жизненным интересам польского государства.

 

Этот углубляющийся негативный структурный механизм будет оказывать в ближайшем будущем давление на ситуацию в Польше и субъектность Варшавы.

 

Загрузки
pdf
Размышления относительно статьи 5 договора НАТО. Польша между Россией и Германией осенью 2021 года

Вот девять пунктов, в которых, на мой взгляд, геополитическая реальность отличается от того, что было в период формирования ментальных карт наших элит за последние 200 лет. Эти пункты влияют на результат геостратегического уравнения, которое должно проецироваться на ментальные карты политических лидеров Речи Посполитой, которые уже сейчас принимают решения о судьбе Польши.

(Фото: pixabay.com)

Во-первых: Россия и Китай являются соседями, и Россия намного слабее Китая; экономически она даже в восемь или девять раз слабее Поднебесной. Эта диспропорция быстро увеличивается. Речь Посполитая сталкивается с такой ситуацией впервые в истории. Возможно, со времен Монгольской Империи. Россия все больше будет ощущать растущую угрозу китайского влияния в Центральной Азии, на Ближнем Востоке и на российском Дальнем Востоке. Нынешний российско-китайский альянс носит чисто тактический характер, и в долгосрочной перспективе его сложно будет удержать при такой диспропорции потенциала, поскольку он будет объективизировать Россию и подчинять ее интересы Китаю. В случае дальнейшего возрастания мощи Китая, Россия будет ожидать предложений в первую очередь от Западной Европы, а в случае, если этого не произойдет — от США, которые стремятся уравновесить влияние Китая в Евразии. Россия настолько слаба, что не представляет угрозы ни для Китая, ни для США в том смысле, что у нее нет шансов стать доминирующей силой в ключевых регионах Евразии. Однако она по-прежнему занимает стержневую (оборотную) позицию относительно Европы и Азии, а также по отношению к мощи Китая и США. Таким образом, она может «вращаться» и политически ориентироваться на каждую из этих мировых держав, пользуясь своим географическим положением, о чем, в частности, писал Маккиндер (Mackinder) в 1904 году.

 

Это было в то время, когда Россия была слабее Германии, и когда Берлин угрожал британской военно-морской мощи гораздо больше, чем она сама. Похожая ситуация происходит сегодня. Существует Китай, который значительно сильнее России, а также соперничество с морским гегемоном США. Результатом такой расстановки сил является возможность переориентации России и ее союза с Западом — потенциально в ущерб интересам Речи Посполитой и стран Балтийско-Черноморского помоста. Это может быть особенно болезненно, когда эти страны будут вовлечены в естественное соперничество с Россией на помосте, подобно тому, как это имело место после 1941 года и, наконец, в Ялте и Потсдаме в 1945 году. Следует помнить, что попытки переговоров с белой Россией, игнорируя интересы Балтийско-Черноморского помоста, предпринимались также в 1918–1921 годах, когда Антанта была полна решимости поддержать белых в гражданской войне и восстановить Россию, которая контролировала бы мощь Германии в Европе.

 

Во-вторых: если угроза ключевым интересам морской державы исходит из прибрежной зоны Евразии, то есть со стороны Китая, то, согласно генетическому коду американской элиты, угроза со стороны Римленда всегда будет для американцев иметь высший приоритет относительно угрозы со стороны России, потому как это угрожает более быстрому и эффективному вытеснению США из прибрежной зоны Евразии. Таким образом, лишая их контроля над евразийскими стратегическими потоками незамедлительно, а не в плавном процессе построения сети влияния через сухопутные пространства в направлении береговой зоны континента, что потребовало бы много времени и позволило бы построить «многослойную» систему сдерживания, как это было достаточно эффективно реализовано в отношении Советского Союза.

 

В такой ситуации интересы Балтийско-Черноморского помоста, расположенного на другом конце Евразии, всегда уступают место интересам защиты Римленда любой ценой. Более того, в Азиатско-Тихоокеанском регионе Россия может быть также по этой причине необходима США, получая взамен концессию на европейском направлении. В особенности в ситуации войны с Китаем в западной части Тихого океана и попытки применения военно-морской блокады на коммуникацию с Китаем, сотрудничество с Россией в победе над Срединным царством будет крайне необходимо. И трудно себе представить любое антикитайское российско-американское сотрудничество без концессии в пользу России на Балтийско-Черноморском помосте, учитывая, что после 1991 года российская империя утратила свои буферные зоны на этом стратегическом европейском направлении, а также свое влияние в бывших странах-сателлитах в пользу американцев.

 

В-третьих: Китай расположен на берегу Тихого океана, он не находится в Европе, как Германия в XX веке, поэтому предполагаемый российско-китайский континентальный союз (при всей его тактической сущности и недолговечности) не является для Речи Посполитой тем же самым, что и германо-советский союз. Китай не граничит с Польшей. В то время как такой союз представляет собой угрозу для США, для Польши он представляет собой угрозу только как для союзника США, выполняющего роль ключевого звена геополитического влияния США в Европе. Китай еще долго не будет представлять непосредственной угрозы для Польши. Есть большая разница между интересами Польши и интересами США.

 

Обе страны — Китай и Россия — являются соседями, что, как и в случае советско-германского союза, угрожает стимулировать их взаимное соперничество (и даже войну) перед лицом прогрессирующей дестабилизации баланса сил в Евразии. Такой поворот событий вызвал бы трагическую спираль дилеммы безопасности. Именно так происходило в Европе в XX веке. При этом Китай находится по другую сторону Евразии, вдали от Польши, поэтому угроза не носит идентичный характер с той, которая имела место в XX веке со стороны соседних Германии и России (Советского Союза).

 

В-четвертых: в интересах Речи Посполитой — упадок России, а целью Соединенных Штатов является только лишь ее ослабление и создание предпосылок для ее «готовности к повороту в обратную сторону», при одновременном признании, к примеру, новым президентом Навальным примата Соединенных Штатов в международной системе.Такие отношения между США и Россией могут укрепить последнюю, а это не в интересах Речи Посполитой.

 

Пятое: Китай появился в Европе и проникает на континент с капиталом и инвестициями, за которыми с течением времени следует политическое влияние. В результате появляется больше факторов и центров силы, чем в XX веке, когда у Китая не было потенциала для активной деятельности по другую сторону Евразии. Теперь в непосредственной близости Польского государства будут действовать следующие силы: Соединенные Штаты, Россия, Германия и Китай. Они будут оказывать положительное или отрицательное влияние на реализацию интересов Речи Посполитой. На черноморском побережье Балтийско-Черноморского помоста и в дельте Дуная вскоре может также появиться Турция, которая до недавнего времени принималась во внимание в политике региона только благодаря контролю над проливами Босфор и Дарданеллы. Все это приведет к иному (более сложному) взаимодействию сил на пространстве всего Междуморья в XXI веке по сравнению с процессами, происходившими здесь в XX веке.

 

Шестое: однополярный момент, возникший после холодной войны, подходит к своему завершению. Американцы изо всех сил пытаются сохранить свое первенство, однако экономическая мощь Китая уже сейчас на 50% больше, чем у нацистской Германии и Императорской Японии вместе взятых и продолжает расти; она также как минимум в два раза больше прежней экономической мощи Советского Союза. Китай не планирует экспансию путем принуждения, применения силы или войны, как это делали соседи Речи Посполитой, Германия и Россия (Советы), и неизвестно еще, как преимущество Китая отразится на сферы инфраструктуры и коммуникационного соединения пространства в Евразии. Хотя не стоит питать иллюзий по поводу извечных законов, связанных с организационно-финансовым господством.

 

Седьмое — если Евразийский суперконтинент консолидируется, то, наряду с дальнейшим развитием транспортных сетей он станет единым целостным взаимосвязанным экономическим пространством. Соединенные Штаты за пределами Евразии, оставаясь могущественной, хотя уже и не единственной сверхдержавой, вероятно, будут эластично балансировать в отношении всей Евразии, чтобы преследовать свои собственные интересы, как Британия в XIX и XX веках поступила относительно Европы. В то же время значительная часть сухопутного пространства Евразии останется вне досягаемости военного и, следовательно, политического и экономического влияния морской супердержавы. В связи с этим нам необходима автономизация нашей политики безопасности, чтобы улучшить нашу привязку в альянсе с США (улучшение статуса отношений с помощью рычага автономизации) или автономизация в направлении регионализации, в том случае, если дойдет до европейской консолидации под немецким патронатом и нам предстояло бы столкнуться с новым обсуждением статуса Польши в этом раскладе. Автономизация в сфере безопасности — например, наличие современной Армии Нового Образца и государственной иммунной системы к войне нового поколения — повысит нашу ценность.

 

Восьмое: ввиду дальнейшего ослабления Соединенных Штатов существует вероятность германо-китайского соглашения. В такой системе Польша не будет создавать новые логистические центры, не получит выгоды от генерируемого товарооборота и останется на периферии или полпериферии. В результате осуществления такого сценария выиграла бы Россия, стремясь реализовать так называемую концепцию кругового движения, заключающуюся в том, что в Польше отсутствуют логистические центры, обслуживающие Европу, и коммуникационные соединения, проходящие через нашу страну.

 

Распад атлантического сообщества приведет к усилению соперничества с Германией за новые евразийские рынки, за связанные с ними инвестиции и за политическое влияние в Центральной и Восточной Европе, и, прежде всего, за то, кто устанавливает правила игры в этом регионе. Это очень сложный сценарий для Польши, тем более мы не можем сейчас позволить себе принимать ошибочные решения, то есть такие, которые ограничивают наше пространство для маневра и субъектности.

 

Девятое: страны нашего региона, в том числе Украина, могут быть предметом активного влияния со стороны как внешних — США и Китая, так и соседних держав — России и Германии. Важное значение будет иметь прекрасное геостратегическое расположение Украины, соединяющее северные сухопутные ворота в Европу и бассейн Черного моря, вблизи дельты Дуная и далее в бассейн Каспийского моря — ближе к материковой части Евразии и Турецким проливам. Регион Черного моря и прилегающие к нему окрестности будут приобретать все большее значение вместе с переносом концентрации экономического оборота на Тихий океан, связанный в западном направлении с Европой новым сухопутным коммуникационным поясом.

Загрузки
pdf
Ментальные карты польских элит 2021

Я намеренно использовал в названии текста этот заимствованный из плакатов на улицах военного Лондона хорошо известный английский слоган, который использовался для поднятия морального духа британцев, подвергавшихся бомбардировкам.

Можно перевести это как: «Сохраняй спокойствие и делай свое дело».

К сожалению, у этой слогана есть и другой, более скрытый смысл. Он нацелен на людей, которые не имеют никакого влияния на происходящие события, и должен служить поддержкой для них. В то же время эти слова произносятся кем-то, кто «выше» адресата и имеет на эти события влияние, которого нет у адресатов, и поэтому тем, кому адресуется этот слоган, остается только принять слова поддержки и продолжать выполнять свои обязанности.

 

Вспомнился мне этот слоган в контексте недавних событий вокруг проекта «Северный поток» и саммита Путин-Байден. В свете эмоциональных публичных заявлений польских политиков и экспертов реакция Запада, и в особенности немецких экспертов-международников, звучала именно так: „Keep calm and carry on”.

 

Из этого можно сделать следующие выводы:

 

— Нам следует перестать плакать и жаловаться, потому что международная политика так не реализуется,  и не таким образом генерируется сила, которая в дальнейшем может быть преобразована в субъектность, чтобы в результате некоторые вопросы решались так, как мы этого хотим.

 

— Мы должны перестать оглядываться на «конструктивистский» подход Запада, потому что прежней концепции однополярного мира больше не существует, а россияне успешно договариваются о своем месте в новом мировом порядке. Германия также хочет за счет американцев увеличить свое пространство для политического маневра. Наши продолжающиеся призывы убеждают политиков, которые на Западе реально принимают решения, в мысли о том, что мы не понимаем, что происходит. Достаточно внимательно проанализировать все то, что сказал Джо Байден во время своего недавнего визита в Европу.

 

— Нужно перестать, в частности, громко апеллировать к Западу (и к американцам), объявляя всем и каждому, что он совершает ошибку, потому что он «не знает русских» (а мы, конечно, знаем и являемся лучшими специалистами, чем американцы и прочие, да и на Западе, конечно, согласны с тем, что «мы знаем их лучше» — извините за сарказм). Это не та семья, где папа в последнее время немного странный и не приходит домой вовремя, но мы любим свой дом и семью и ждем, когда папа изменится. Это международная политика, где у каждого есть свои интересы, которые реализуются, даже если это происходит вопреки существующим союзам или экономическим объединениям.

 

— Такие призывы звучат унизительно; это классическое поведение с позиции слабости, которая для людей (и особенно для политиков) является недопустимой. Те, кто слышит польские призывы и видит нас с устами, полными моральных заклятий, призывающих их к применению силы, начинают нас презирать. Нас интересует не собственная сила (потому что у нас ее нет), а только сила кого-то другого. Моральные возгласы, не подкрепленные собственными силами и принятием на себя ответственности за повышение своей субъектности – это всего лишь шум на фоне реальных решений. По мере нарастания шума, он становится еще более раздражающим. Между тем, американцы, немцы и многие другие обслуживают свои интересы, и такова природа мира. Они не совершают ошибки, напротив, именно так они понимают реализацию своих интересов. Они не действуют во имя какого-то «хорошего мира», «стержнем» которого мы, конечно, считаем себя, а реализуют свои цели. И иногда для достижения этих целей нужна Россия. И это, безусловно, угрожает нашей самой важной задаче, которой является удержание России вне европейской системы.

 

— Следует понимать, что американцам сейчас нужны переговоры с россиянами, они руководствуются собственными интересами и при этом не считают свои действия ошибочными. Если через два года они изменят свою политику в отношении России на более жесткую, то не потому, что поляки были правы, а потому, что находящийся в постоянной динамике баланс сил (и его восприятие) снова изменился, и необходимо в очередной раз внести коррективы в политику относительно России.

 

— Уж точно не стоит публично и эмоционально обвинять американцев в предательстве. Даже с чувством, что вас использовали, когда обещания заблокировать «Северный поток» были оплачены финансовыми концессиями и экономическими уступками. Великие державы реагируют на это с презрением, как на поведение человека, который ничего не привносит, а только кричит и позиционирует себя как моральный арбитр, в то время, когда его сила не используется. Не стоило так связывать себе руки — такой урок из этого следует.

 

— Теперь надлежит оставаться спокойными и делать свое дело, и скрытно проводить структурные изменения, улыбаясь при этом как можно больше, и расширять пространство для маневра, выстраивая свои собственные взаимозависимости, которые в нужный момент сделают невозможной ситуацию, при которой нас будут игнорировать в процессе переговоров. В результате недостаточных усилий в течение последних 30 лет, до этого, очевидно, еще долгий путь, но давайте для начал хотя бы перестанем ныть. Вместо этого давайте соберемся в закрытую группу людей, преданных польскому государству, и подготовим план действий в миропорядке, который заново конструируется на наших глазах, и подумаем, как стать его субъектом.

Мы не сделаем этого, опираясь только на одну державу, которая, кроме того, может вести переговоры относительно своего собственного стратегического пространства с другими державами (с учетом своих обязательств и связанных с ними рисков), лишая нас субъектности, например, положив на стол переговоров проект запуска нашей атомной электростанции, которая может стать разменной монетой в большой игре держав в Евразии. Это показывает, что последствия соперничества великих держав могут очень быстро отразиться на кармане среднестатистического Ковальского, потому что они могут повлиять, например, на платежи за электроэнергию в Польше.

Обратите внимание — русские открыто стремятся низвергнуть порядок, сложившийся после окончания холодной войны, вследствие которого, несмотря на отсутствие формального договора победивших с проигравшими в этой войне, сложилась ситуация, когда Россия была вне европейской системы и должна была принимать волю победителей во многих сферах жизни. Чтобы снова принимать участие в обеспечении европейской безопасности, россияне должны подавить субъектность стран Центральной и Восточной Европы. У них это неплохо получается, и мы являемся их мишенью.

Над нашими головами проходят переговоры с россиянами о поддержании стратегического баланса. Возможно, скоро начнутся переговоры о том, какие войска вообще могут быть размещены в Центральной и Восточной Европе или какие боевые системы могут быть у них на вооружении. Прогнозируя возможное развитие событий, следует предположить, что предметом переговоров может стать вопрос о том, какие подразделения должна иметь армия Польши, а какие не должна. Затем могут появиться ограничения, регулирующие, какие дороги мы можем строить, а какие нет, какие электростанции мы можем проектировать, а какие нет, и т. д. Как только США и Германия придут к соглашению с Россией, любая попытка сделать что-то вопреки их договоренностям будет «нарушать мир в Европе». Армия нового образца (Armia Nowego Wzoru), наше желание иметь атомную электростанцию или развивать военно-космические программы будут нервировать россиян, которые, принимая участие в европейской системе безопасности (участником которой мы не являемся), могут потребовать от немцев и американцев, чтобы мы не осуществляли определенные возможности или не реализовывали определенные проекты.

Это называется формированием геополитической среды, а мы собственно этого не делали, потому что международная система во времена Третьей Речи Посполитой работала «на автопилоте».

 

Мы, однозначно, не можем жаловаться, апеллировать к моральности и требовать, чтобы другие «позволили» нам принимать решения. Это является поведением с позиции слабости, вызывающим презрение и пренебрежение;поступая так мы деградируем. Именно тогда мы слышим „Keep down and carry on”, что в некотором свободном переводе вполне может означать — «расслабься, не создавай суету, просто делай то, что ты должен делать, потому что именно там твое место».

 

Что мы должны с этим сделать? Что касается меня и команды Strategy&Future, мы не понимаем, как можно принимать такой статус. С таким географическим расположением, уровнем ВВП и такой стратегической культурой (хоть и приглушенной)!

 

Боюсь, что вскоре мы примем эти унизительные для нас инициативы. Однако реакцией ни в коем случае не должны быть крики, эмоции или претензии в средствах массовой информации. Напротив, важны спокойствие, ясность цели, эластичность и профессионализм. А по ночам, в тиши кабинетов, в кругу доверенных сотрудников, преданных своей родине, надлежит неустанно размышлять о том, как структурно изменить баланс сил, который во время текущей геополитической турбуленции подталкивает нас к роли объекта в международной политике, угрожающей нашему развитию и безопасности. Давайте, наконец, перестанем ждать «возвращения» наших союзников.

Как вы знаете, в S&F мы предлагаем ответы. Эмиграционная политика, которая изменит динамику страны, а также повлияет на стратегические потоки в Европе, активизируя потенциал развития государства и увеличивая маржинальность нашей экономики и внутреннего рынка. Армия нового образца, которая даст нам инструменты для реализации внешней политики на новом этапе международных отношений. Сотрудничество с Турцией, военное сотрудничество с Израилем, ревизия государственной политики в отношении вооружений, которая до сих пор обслуживала только закупочно-политическую «систему», а не была направлена на создание реального инструмента политики, которым являются вооруженные силы. Пересмотр нашего военного присутствия в странах Балтии, новая энергетическая политика, новый подход к вопросу о том, с кем реализовывать проекты в сфере атомной энергетики (чтобы этот вопрос не стал предметом сделки с Россией о новом балансе сил именно в тот момент, когда мы будем иметь недостаток электроэнергии и рассчитывать на свою атомную электростанцию).

Я боюсь, к сожалению, подобно Юзефу Мацкевичу, писавшему осенью 1944 года книгу «Оптимизм не заменит нам Польшу», что через месяц или два мы «объясним» себе, что все в порядке, и снова акцептуем навязанный нам статус „Keep calm and carry on”, и заново с обновленным восторгом будем любить конструктивистский Запад. И неважно, что такого Запада уже больше нет. Как нет также еще и многих других вещей, которые мы все еще любим, потому что мы к ним привязаны. Хорошим примером является наша вера в то, что мы находимся в эпицентре борьбы между добром и злом, то есть добрым и злым миром, и что мы особенно чувствительны относительно потребностей этой борьбы. Проблема состоит в том, что никто на Западе нас такими не считает.Такие претензии там сочли бы нелепыми. Имеет значение только баланс сил, и он меняется.

 

Наконец, еще вот о чем — нас так рьяно учили в школе, что поляки любят свободу, независимость, боролись за нее, поднимали восстания, шли на войны, одерживали победы, проявляли мужество, терпели также поражения, но после битвы превыше всего ценили независимость и т. д.

Почему же тогда на практике так мало у нас этой воли быть независимыми в стремлении к субъектности? Почему мы продолжаем искать опекуна, который за нас будет заниматься вопросами войны, безопасности и стратегии? Для ясности хочу добавить, что мои слова вовсе не означают желание порвать с Западом, НАТО или ЕС. Напротив, наша цель должна состоять в том, чтобы привести к ситуации, в которой мы становимся реальной частью Запада, а не его периферийным приложением, которое соглашается со всеми решениями, потому что не имеет на них влияния („carry on”).

Разрывает ли Израиль отношения с Соединенными Штатами, преследуя свои собственные интересы, часто вопреки воле США? То же самое с Японией, Германией, Францией, Турцией или Сингапуром? Почему мы постоянно должны висеть на чьей-то дверной ручке и боимся собственной тени? Я этого просто не понимаю. То есть я понимаю и не понимаю одновременно; об этом возможно будет еще один углубленный текст.

 

Давайте когда-нибудь представим себя в ситуацию, в которой это мы сможем снисходительно ответить немцам: „Keep calm and carry on” на их идущие с позиции слабости и адресованные нам претензии.

Загрузки
pdf
Keep Calm and Carry On – урок реализма для поляков

После недавних геостратегических действий руководства польского государства, в частности после недавних переговоров в Турции и Китае, стоит сказать несколько слов о проекции силы посредством ценностей, чтобы подготовиться к предстоящим дисциплинарным мерам.

(Фото: pixabay.com)

Генри Киссинджер (Henry Kissinger), кажется, в «Дипломатии», объясняет на примере Священного союза, благополучно правившего в Европе после Венского конгресса 1815 года, что сложившаяся международная система нуждается в некоем связующем факторе, который сблизит стороны и, таким образом, станет механизмом смягчения последствий относительно более мелких субъектов, вступающих в противоречие с установленным равновесием, или даже — как в XIX веке — исключающим поведение, выходящее за рамки разрешенного канона.

Безусловно, это было всего лишь прикрытием с целью стабилизации баланса между европейскими державами.Идея заключалась в том, чтобы подавить внезапные изменения, революции или явления, которые могли неожиданно нарушить равновесие, установленное в исключительном кругу великих держав Венского конгресса.

Сам баланс между великими державами поддерживался благодаря структурному соотношению сил, которое было независимо от доминирующей повестки. Великие державы стремились к тому, чтобы это соотношение оставалось непоколебимым в качестве фундамента мира. Разрушение этого баланса в результате воссоединения Германии в конечном итоге окончательно похоронило венский миропорядок, приведя к мировым войнам.

 

Соединенные Штаты, как гегемон конструктивистского порядка, после распада Советского Союза также реализовывали политику продвижения своих интересов, часто используя лозунги либеральной демократии, прав человека, свободного рынка или свободы стратегических потоков, и ссылались на канон, который мы знаем сегодня как «демократические ценности». Таким образом, США эффективно и грамотно стабилизировали сферу своего влияния и создавали инструмент для реализации собственных интересов. Там, где преобладали жесткие геостратегические интересы США, демократический нарратив не продвигался. Саудовская Аравия, Иран, Египет, Пакистан и Китай 50 лет назад, а затем 20 лет назад (когда он был необходим для балансирования Советского Союза, а позднее для создания выгодных для США торговых взаимоотношений) были и остаются яркими примерами такого поведения Вашингтона.

Геостратегические интересы США всегда преобладают над американским системным нарративом, потому что без этих интересов американцы не были бы глобальным гегемоном и не смогли бы в результате этой гегемонии продвигать демократические ценности из-за отсутствия проекции силы. Другими словами, сначала было колесо, а затем велосипед. Без колеса нет велосипеда.

В отношении к более слабым игрокам в международной системе американцы чрезвычайно часто используют аргументы из разряда демократических ценностей, стабилизируя их поведение и усиливая свое влияние – так, чтобы все происходило в соответствии с их, то есть американцев, волей.

 

Однако они не в состоянии (и никогда не имели такой возможности) делать это везде и для всех. Например, перед обличием конфронтации с Китаем и необходимостью заручиться поддержкой союзников американцы не могут свободно критиковать государства, наиболее важные для США в контексте демократических ценностей в противостоянии с Поднебесной, о которых трудно говорить как о процветающих демократиях. Речь идет о Вьетнаме, Индонезии, Филиппинах, Таиланде, Саудовской Аравии, Тайване, Южной Корее или даже Японии (достаточно проследить за результатами и ходом всех выборов и социальным поведением в Японии после Второй мировой войны, чтобы оценить, действительно ли это либеральная демократия, в том понимании, с которым мы имели бы дело в Европе или США), представляющие собой наглядные примеры.

 

Во время Второй мировой войны ни Вашингтон, ни Лондон не был обеспокоен тем фактом, что Сталин был кровожадным деспотом, а «Советы» были тоталитарным государством, отрицающим демократические ценности.Примерно то же самое можно сказать о диктаторах в Латинской Америке, которые служили интересам США и, благодаря этому, получали поддержку Вашингтона.

Власти польского государства были очень разочарованы нынешней позицией США в отношении России: во время переговоров о пролонгации Договора о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ), перед лицом агрессивных действий России против Украины и в вопросе с газопроводом «Nord Stream 2». Это разочарование стало причиной нового поворота в сторону нашего союзника по НАТО, которым является Турция.

Можно сказать, что Турция реализует свою собственную версию нашей предвоенной прометеевской политики, разрушая периметр Российской империи и устраняя (в том числе с использованием военной силы) российское влияние в Африке, Леванте и на Кавказе. Но, в тоже время, Турция подвергается критике со стороны некоторых представителей Запада за то, что она следует более автономным курсом. Это происходит потому, что, как объясняют турецкие эксперты, с которыми мы разговариваем в Strategy&Future (вы можете посмотреть это на YouTube!), Турция больше не верит в сохранение нынешней гегемонии США и считает, что начался период нового балансирования, поиск нового равновесия (equilibrium), предвещающего геополитическую турбулентность и риск конфликтов. Турки просто знают, что только они сами могут позаботиться о своих интересах.

 

Напряженность на линии Анкара-Вашингтон возникает потому, что независимая позиция Турции, а также отсутствие предыдущей американской субъектности приводят к упадку влияния США в этой стране и во всем регионе. Ослабление США очевидно, и оно может сыграть на руку России. В то же время вышеупомянутая „прометеевская” политика Турции ослабляет Россию. Как можно заключить, в геополитике нет ничего черно-белого. По мере того, как соотношение сил коррелируется во все более быстро функционирующем глобализированном мире, международные отношения становятся все более сложными, относительно и динамично изменяющимися. В этом суть турецкой позиции в эти эпические времена.

 

Вдобавок, Польша сделала жест в сторону Пекина, враждебно настроенного по отношению к США; Глава МИД Польши встретился со своим китайским коллегой и сделал несколько ничего не стоящих заявлений.

 

В 2018 году я писал в своей книге «Речь Посполитая между сушей и морем», что Польша «похожа на монету, переворачивающуюся в руке в разные стороны и в разных ракурсах, переливающуюся разными оттенками в зависимости от угла зрения: со стороны Атлантического или Тихого океана; с Западной Европы и Германии или со стороны России; со стороны Балтийского или Черного моря, Константинополя или Большого Ближнего Востока. Это чрезвычайно сложное местоположение является основной геополитической особенностью всего Балтийско-Черноморского помоста, вызывая подавляющее влияние внешних сил на Речь Посполитую. Мир оказался в периоде головокружительных изменений, вызванных растущим соперничеством между Соединенными Штатами и Китаем, с Россией на заднем плане, что определит миропорядок в XXI веке. В то время как после 1989 года нам казалось, что Варшава находится довольно близко к Атлантике, оказалось, что географически она расположена на полпути между Вашингтоном и Пекином. Традиционно близко остаются расположены неизменные Германия, Россия и Турция, а также страны Центральной и Восточной Европы, создавая окружение польского государства. Это может означать, что независимо от нашей воли, турбулентность меняющегося миропорядка затронет и нас. Хотя — в зависимости также от наших решений — она может затронуть нас в разной степени».

Все происходит именно так, как я тогда написал. История творится на наших глазах. Мы наблюдаем наши первые собственные, все еще робкие попытки балансирования и расширения узкого пространства для маневра. В связи с этим стоит ожидать дисциплинарного взыскания.

Проще всего будет сделать это, сославшись на демократические ценности. Это самый простой способ — потому что мы, поляки, закомплексованы на этом пункте. Мы чувствуем себя частью Запада и «оплотом» цивилизации, защищающим его от «Востока», поэтому мы тем более хотим показать себя эффективными исполнителями «общей» цивилизационной миссии. Фактически, мы ведем себя как послушные ученики, которые хотят преуспеть в глазах тех, кто якобы имеет предполагаемый статус арбитра, оценивающего наше поведение. Проблема состоит в том, что никто на Западе не считает нас такого рода «оплотом», а многие даже не считают нас частью Запада.Тем не менее, речь всегда идет о соотношении сил и балансировании, а не о какой-то цивилизационной миссии, поэтому наши усилия напрасны. Тем не менее, такие эмоции легко разыгрывать по отношению к нам, стабилизируя таким образом ситуацию на периферии над рекой Висла, чтобы она (эта периферия) не мешала балансированию в исполнении великих мира сего.

 

В то же время, наше движение в сторону Турции может в ближайшем будущем заложить основы для наших собственных новых военных калькуляций. Это не благоприятствует статусу Соединенных Штатов и американскому влиянию в Польше, когда дело касается политики в отношении вооружений и закупки оружия.Таким образом, речь идет о контроле нашего поведения в контексте политики безопасности. Я бы посоветовал нашим политикам и военным как можно скорее перечитать все контракты с США на закупленные и полученные системы вооружений и убедиться, что там нам разрешено и что запрещено, а что напечатано мелким шрифтом, чего мы, возможно, не заметили. Это может быть важно теперь, когда наступает час для боевых испытаний или момент для проявления собственной стратегической сигнализации в новой игре о балансировании.

Это может сводиться к вопросу о том, у кого хранятся ключи от склада с оружием, кто контролирует логистические потоки вооружения и оборудования и как обстоят дела с легендарными кодами. Другими словами — кто принимает решение о применении оружия, оплаченного польским налогоплательщиком, в то время как политики обещали, что оно будет использовано польскими вооруженными силами и будет служить нашим интересам.

Хочу также немного саркастически добавить, что также посоветовал бы ознакомиться с контрактами на военные системы, которые заказываются в настоящий момент и будут импортированы в будущем. Может оказаться, что некоторые контракты стоит пересмотреть уже сейчас.

 

Автономность в принятии решений и контроль эскалационной лестницы, основанные на собственном контроле ситуационной осведомленности, лежат в основе интересов государства.

Сейчас самым главным в этом всем будет сплоченность и солидарность высшего руководства польского государства. Чтобы оно не было восприимчиво к аргументам, которые могут лишить нас нашей собственной субъектности, и чтобы оно не было предметом игры в соответствии с индивидуальными расчетами отдельных лиц, групп и фракций или относительно установленных интересов. Именно таким конкретным образом выражается лояльность и верность интересам Речи Посполитой.

Американцы будут много говорить и писать о демократических ценностях и о формирующейся «лиге демократии» перед лицом растущей мощи Китая. Однако им самим придется бороться за благосклонность антилиберальной Саудовской Аравии, коммунистического Вьетнама, недемократического Таиланда и квазиолигархии на Филиппинах. Если бы они могли, они также не предпринимали бы уничижительных усилий для обращения России против Китая – в каких бы то ни было проявлениях.

 

Сплоченность государственного руководства, его солидарность и осознание собственной стратегической культуры станут оружием, которым Речь Посполитая должна вооружиться.

 

Мы необходимы американцам, и не из-за демократических ценностей, а вследствие нашего расположения на Балтийско-Черноморском помосте, которое является ключевым для баланса сил на континенте. Великобритания и Франция объявили войну Германии в сентябре 1939 года в защиту Польши, не основываясь на демократических побуждениях (так как в то время наши отношения с демократией были весьма противоречивыми; по крайней мере, такое было представление о нас, и так думали тогда на Западе), а по той простой причине, что уничтожение Польши или ее подчинение Германии чрезмерно изменило бы соотношение сил на континенте.

 

И только это имеет значение, все остальное — вопрос нашей сопротивляемости.

 

Следует помнить, что стратегическая культура Речи Посполитой также рождается в действии.

Загрузки
pdf
Проекция силы посредством ценностей и дисциплинарных взысканий

В военном измерении вывод американских войск в Западное полушарие в рамках offshore balancing означал бы сокращение ядерного арсенала США при одновременном развитии противоракетного щита для защиты континентальной части Соединенных Штатов, совершенствовании гиперзвукового оружия и усилении космического потенциала. Американцы резко сократили бы количество и боевую мощь своих сухопутных войск и полагались бы в основном на военно-морские и воздушные силы, располагающие способностями для нанесения удара из-за пределов досягаемости систем обороны противника (stand off), в том числе использовали бы обширные возможности распознания, разведки и проведения операций в космическом пространстве. В этом случае также углублялось бы сотрудничество в рамках разведывательного Альянса «Пять глаз» (Five Eyes).

(Fot. pixabay.com)

Сам процесс реализации предполагаемой модели ухода американцев в Западное полушарие должен происходить поэтапно и осторожно, чтобы игроки в регионе имели достаточно времени для адаптации к изменениям. Уходя, Америка должна будет способствовать этой адаптации посредством поставок оружия и технологий союзникам, остающимся в Евразии. В этот переходный период США сократили бы свое военное присутствие за счет реализации так называемого ротационного присутствия, а также совместных учений и инициатив, включая, вероятно, сохранение права на использование военных баз в будущем, если они захотели бы вернуться.

 

Вышеупомянутая масштабная стратегия сокращения вовлеченности, реализованная в соответствии с моделью ухода в Западное полушарие, основана на предположении, что расположение США делает эту страну безопасной, и что другие государства и державы должны взять на себя ответственность за мир и позаботиться о себе и о своей безопасности, и Америка в любом случае останется очень сильной и влиятельной. Как морская держава, она по-прежнему будет иметь право голоса в вопросах событий на земле, в том числе и прежде всего на земле Евразии. Однако указанная стратегия связана с серьезным риском в том случае, если представленные предположения окажутся неверными. Следует также отметить, что региональное соперничество и естественное балансирование, вызванное уходом США, может закончиться неконтролируемым распространением ядерного оружия, что будет весьма неблагоприятно для самих Соединенных Штатов.

 

Следовательно, не исключен сценарий, при котором Китай, в случае ухода США в Западное полушарие, начнет превентивную войну против Японии, которая попытается получить военные ядерные технологии, или Россия начнет превентивную войну против Польши, которая также будет пытаться получить собственное ядерное оружие. Любая китайско-японская война, даже без участия США, негативно отразится на экономике Соединенных Штатов из-за того, что Китай и Япония являются двумя крупнейшими торговыми партнерами США, и что с точки зрения стратегических прогнозов нивелирует преимущества вывода войск в Западное полушарие.

Психологически для союзников уход в Западное полушарие, равно как и балансирование на расстоянии, вероятно, будут восприняты в категориях американского изоляционизма, что приведет к эрозии доверия к мощи США и их способности прийти союзникам на помощь, что в свою очередь повлияет на переориентирование их политики в регионе, а также сделает вероятным отказ предоставить американцам военные базы сейчас и в будущем.

Вторая модель ограничения вовлеченности — это „балансирование из-за линии горизонта” (over-the-horizon balancing). В этой промежуточной модели США уступили бы другим игрокам стратегическое пространство, но только до определенной степени. В отличие от ухода в Западное полушарие, описанного выше, американцы сохранили бы присутствие в более обширном регионе, сохраняя за собой право использовать базы, необходимые для быстрого проецирования силы и интервенции „из-за линии горизонта”, что представляло бы собой метод сдерживания и предотвращения возникновения еще одного гегемона в Евразии, и в то же время, это было бы ограничителем хаоса, всегда присутствующего в период формирования новой многополярности.

 

В этой модели Америка сохраняла бы основы своего стратегического присутствия, такие как НАТО и союз с Японией или Германией. Странам региона было бы легче балансировать, если бы у них за спиной была бы поддержка все еще могущественного, но менее вовлеченного лидера. Эта модель, также известная как балансирование на близком расстоянии (onshore balancing), будет в большей мере способствовать участию Соединенных Штатов в войнах, при этом предоставляя им возможность использовать военные базы, необходимые для быстрого проецирования силы, без необходимости отвоевывать доступ к базам и уязвимым местам в обмен на деньги, кровь солдат и стратегически важное время.

Реализация такой стратегии потребует принятия ряда жестких решений. Например, для этого будет необходимо, чтобы США акцептировали финляндизацию некоторых государств, которые станут фактически утратившими суверенитет, зависимыми государствами, подчиняющими свои решения китайской державе, безусловно, в вопросах внешней политики, а также, вероятно, в экономической сфере. На это также рассчитывает Россия в отношении Украины и стран Балтии,

и может быть, даже Польши.

Очевидно, что такая масштабная стратегия противоречит актуальным действиям Вашингтона, таким, например, как обещание оживления атлантического мира или построение альянса демократических государств. Такая модель ограничения вовлеченности потребует передачи Южной Кореи и Филиппин под влияние Китая, не говоря уже о Тайване. Тайвань, вероятно, стал бы первой жертвой китайско-американского пакта, основанного на такой модели ограничения вовлеченности США. Американцы могли бы смириться с доминирующим статусом Китая в прилегающем к нему регионе, потому что, будучи господствующей морской державой, они совместно с союзниками все еще имели бы контролирующую и сдерживающую позицию относительно Китая за пределами первой цепи островов и за Малаккским проливом.

 

С другой стороны, это могло бы успокоить Китай, по крайней мере, на некоторое время, и уменьшить его инстинктивный страх перед угрозой для стратегических коммуникационных линий в западной части Тихого океана и прибрежных водах Восточной и Юго-Восточной Азии. Две вышеупомянутые модели, теоретически предполагающие ограничение вовлеченности США в дела Евразии, понимаются в своей основе как исключительно территориальные. Если цель ограничения передового присутствия США в Евразии состоит в том, чтобы разделить пространство и влияние с Китаем, то обе модели являются буквально территориальным воплощением этого.

 

Однако можно представить себе третью теоретическую модель для конструирования новой сделки, дающей Китаю больше стратегического пространства за счет иных, не территориальных, способов распределения влияния. Таким образом, это также позволило бы сократить военное присутствие США в Азии и, следовательно, уменьшить расходы. Теоретически возможны следующие действия: совместные китайско-американские военные маневры и военная коммуникация, направленные на укрепление доверия, снижение вероятности возникновения эскалирующей дилеммы безопасности, сокращение недопонимания и снижение фактора риска ошибочной интерпретации поведения противника; сотрудничество в космосе, в рамках которого возможно соглашение, ограничивающее использование космоса самостоятельно, исключительно одной из сверхдержав. Хотя на данный момент это кажется невозможным, потому что американцы стремятся реализовать освоение космоса самостоятельно, о чем свидетельствует законодательные инициативы Конгресса США от конца 2015 года, программа «Artemis Accords» и инициатива «New Space».

США в определенной мере также заинтересованы в предотвращении возможного противостояния в космосе, поскольку они преимущественно полагаются на военную коммуникацию, распознание, сбор данных и разведку, базирующихся на системах, размещенных в космическом пространстве, в то время как гонка космических вооружений может эти преимущества Америки нивелировать, заблокировать или полностью устранить.

Другие области потенциального сотрудничества с признанием нового статуса Китая могли бы включать, например, энергетическую безопасность, предотвращение и совместное устранение последствий стихийных бедствий, климатическую политику, взаимодействие в стремительно растущем киберпространстве, реформы институций Bretton Woods и Организации Объединенных Наций в соответствии с китайскими пожеланиями, новую формулу для группы двадцати богатейших стран мира — G20, новые финансовые практики и т. д.

 

Тем не менее, как показали последние годы, собственная убежденность американцев в своей уникальности и мощи заставляет меня на данный момент констатировать, что третий вариант невозможен.

Загрузки
pdf
Что могут сделать американцы? Часть 2

Прошло уже 100 лет со дня подписания Рижского мирного договора, который положил конец нашей войне на Востоке с Советской Россией и установил систему взаимоотношений в нашей части мира на следующие 20 лет. Затем, наряду с Тегераном, Ялтой и Потсдамом, а также в связи с окончанием Второй мировой войны, он закрыл раздел ягеллонской политики польского государства. По крайней мере, так могло бы показаться.

Дворец Черноголовых в Риге — место подписания договора, которое произошло 18 марта 1921 года в 20.30 (фото: Wikipedia)

Польша выиграла войну, но проиграла мир. Так можно резюмировать ход военных действий и результат мирных переговоров. Не хватило еще одной битвы где-то у Смоленских ворот, под Оршей или Витебском. Такая битва вытеснила бы Россию за Днепр и Двину. Однако для этого не хватало соответствующих сил, как политических, так и военных, хотя относительно того, действительно ли это было так, дискуссии все еще продолжаются. Первоисточники не дают однозначного ответа, что Юзеф Пилсудский (а именно он был тем, кто принимал решения) «чувствовал» осенью 1920-го и весной 1921-го годов, когда речь шла о конкретной расстановке сил. Именно Пилсудскому пришлось взвешивать аргументы, на основании которых нужно было принимать решения о войне, мире и геополитической структуре Восточной Европы. Он принимал их, основываясь на собственном прочтении ситуации и соотношении сил, часто интуитивно, ибо как могло бы быть иначе. Гораздо легче судить о таких решениях спустя сто лет, имея в своем распоряжении архивные ресурсы и, прежде всего, знания о том, как развивалась история в дальнейшем. Ответственность лежит на конкретном политическом деятеле, который должен принять решение в течение определенного времени, основываясь на собственной оценке ситуации. Это непросто, поэтому и политика – дело трудное.

Польша проиграла мир, а сам Пилсудский был разочарован Рижским мирным договором. Гедройц (Jerzy Giedroyć) даже утверждал, что после подписания договора Пилсудский стал другим человеком, закрытым для других, не верящим в прочность польского государства. Он чувствовал, что существование Польши было недолговечным, что ему не удалось построить новый, благоприятный баланс сил на Балтийско-Черноморском помосте, который навсегда вывел бы Россию за пределы европейской системы путем создания федерации государств, отделяющей ее от Европы.

По разным причинам война не привела к созданию федерации, несмотря на киевскую экспедицию и поддерживаемые Польшей попытки Украины получить независимость, а также великие победы польской армии под Варшавой и на реке Неман. Общество, уставшее от семи лет непрерывной войны, огромных экономических потерь и военных разрушений, не поддержало федеративный план по консолидации всего пространства Междуморья. В то же время разнородность значительной части населения Восточных Кресов и их непохожесть на коренное население Польши не давала оснований для форсирования построения единого государства, которое могло бы простираться до Двины и Днепра. Преобладали опасения по поводу слабой внутренней сплоченности этой конструкции ввиду национальных факторов. В те дни Пилсудскому приходилось много размышлять и бороться со своими мыслями.

Отсюда и рижский компромисс, который был лишь «передышкой», временным отдыхом, который имперская Россия, в данном случае в советском формате, использовала для восстановления своей мощи. Геополитическая пауза, полученная благодаря усилиям польского солдата, подошла к завершению в конце 1930-х годов, и имела свой драматичный финал в тот момент, когда Риббентроп и Молотов подписали континентальный пакт.

А затем Советы сделали все, чтобы убить ягеллонскую идею: истребление польского населения на Востоке, депортации, разрушение культурного и материального мира, появившегося в результате польского присутствия за реками Неман и Буг на протяжении нескольких сотен лет. Постъялтинские границы, экспатриация и жёсткий идеологический контроль должны были уничтожить основы польской политики на Востоке раз и навсегда. Польская Народная Республика — вассальное государство по отношению к Советскому Союзу — даже не осмеливалась думать о польской восточной политике. Восточные Кресы предстали перед польской интеллигенцией, стремящейся к независимости Польши, как история старых времен, немного романтичная, немного местечковая и немного не соответствующая реалиям ХХ века. И конечно, это дело казалось закрытым прошлым.

 

В 1989–1991 годах произошло чудо. Империя на Востоке рухнула. Не в результате войны с нашим участием, а в результате мировой войны между СССР и США — а точнее, вследствие холодной войны и сложившегося в ее финале баланса сил между сверхдержавами, который разрушил советскую континентальную империю, освободив заключенные в нее нации и народы. Тогда почти все они стремились к свободе — и, уж точно, все народы Балтийско-Черноморского помоста.

Реализуя идею Мерошевского и Гедройца, новая Польша признала все вновь образованные и независимые государства на Востоке. В последующие годы мы верили, что мощь Запада, его институты и образ жизни, а также ценности, которые так сильно отличались от тех, которые воплощались в Российской империи, «сделают» за нас восточную политику (эта политика в течение нескольких сотен лет была направлена на очень простую цель: предотвратить возможность участия русских в политической системе европейского баланса сил), что обычно приводит к подавлению развивающегося самоопределения и субъектности Польши и других стран в регионе.

С перспективы 2021-го года следует открыто себе сказать: это была ошибка.

 

Отсутствие собственного большого бизнеса, капитала, экономического, культурного, агентурного и военного влияния, независимо от того, какой порядок преобладает, и какая политическая система действует, закрывало Восток с точки зрения возможностей для эффективного влияния польского государства. Во время белорусского кризиса летом 2020-го года выяснилось, что мы являемся объектом политики в регионе, а не ее организующим субъектом. В политической игре за место в международной системе ни украинцы, ни белорусы, которые реализуют свои интересы через Германию, Францию ​​или институты Евросоюза, вынужденные договариваться с русскими, в нас не нуждаются. Прибалтийские страны делают тоже самое, хотя в последние годы ситуация несколько изменилась, поскольку они поняли, что перед лицом давления России единственной реальной сухопутной силой в регионе с первого дня войны являются вооруженные силы Польши. Поэтому они начали считаться с нами, хотя мы не используем это в должной мере.

 

Эта наша стратегическая сдержанность возникла из-за некорректной трактовки политики Пястов и Ягеллонов и их противопоставления, а также из-за явного непонимания того, в чем состоят сегодняшние инструменты влияния и давления на политику другого государства, и методов их применения таким образом, чтобы эти инструменты служили нашим собственным интересам.

 

Ягеллонская политика дополняет политику пястовскую и не является для нее обособленной альтернативой. Нет одной без другой, и наоборот. Эта констатация заключает в себе проклятие местоположения польского государства, которое традиционно имеет слишком слабый популяционный и экономический потенциал, чтобы выжить благодаря собственной «субъектности», имея под боком Россию и Германию, при том, что оба эти образования сильны и хорошо управляются.

Экономическая консолидация, строительство и развитие инфраструктуры, обеспечение формирования внутренней и внешней конструкции стратегических потоков таким образом, чтобы они служили Польше посредством «пястовского» подсоединения к ориентированной на Атлантику экономической зоне, должны быть дополнены ягеллонской политикой, которая включает формирование дружественного Польше пространства на Востоке, откуда не будет появляться угроз для «пястовской» консолидации. В оптимальном варианте это пространство должно иметь надлежащую геополитическую форму и сотрудничать с нами, например, в формировании стратегических потоков в регионе. В таком случае это пространство будет даже увеличивать потенциал Польской мощи.

Ягеллонская политика казалась имперской, потому что на подсознательном уровне она относилась к земле и территориям, ранее колонизированным Польской Короной, где поляки доминировали с точки зрения владения собственностью и уровня богатства. Вот почему эта политика ассоциировалась с имперским господством и, несмотря на наши сладкие фантазии, зачастую с неприязненными отношениями с украинским и белорусским населением.

Такое восприятие и проекция этого видения, например, путем критики постулата ягеллонской политики в нынешнем веке, является результатом ошибочного представления о детерминантах стратегии в XXI столетии.

В прошлом основным источником власти и, следовательно, влияния и связей, на которых основана политика, были земля и капитал, полученный в результате владения и обработки земли, а также контроль территорий, которые приносили налоги, ресурсы, продовольствие, доходы и обеспечивали рекрутов. Чем больше рекрутов, тем лучше, потому что их численность в военной сфере также имела существенное значение. В этот период сформировались ментальные карты бывшей Речи Посполитой и ее Восточных Кресов, а также культура пограничья, о которой мы сентиментально вспоминаем, листая старые альбомы. Как следствие такого понимания источника власти, на этих территориях возникали этнические конфликты и гражданские войны, включая геноцид. Нам также есть в чем винить себя, например, в политических репрессиях против украинского меньшинства в восточных воеводствах или в несправедливом обращении с казаками и ущемлении их прав в то время.

 

Тем временем произошла промышленная революция, которая почти никак не проявилась в Восточных Кресах вплоть до XX века, в то время как в других местах она значительно изменила источники власти. Стратегические потоки стали приобретать огромное значение. Переброска и походы армии по-прежнему имели большую важность, однако все сильнее повышалась роль передвижения людей поездами, автомобилями и самолетами, а также перемещения товаров, сырья, энергии, капитала, технологий, знаний и данных. Начинала формироваться изменчивая и подвижная система сил, которая организовывалась государством, определяла влияние и инструменты давления, а также выстраивала отношения на благо себя и своей власти. Это было проявлением субъектности в современном смысле. Именно стратегические потоки составляют шахматную доску международной игры. Конечно, в регионе все еще есть важные места, такие как Малашевичи (Małaszewicze), коммуникационный узел Барановичи (Baranowicze) или порт в Гданьске (Gdańsk), но все они возникают в результате наличия коридоров стратегических потоков, которые генерируют относительные изменения мощи.

Формирование пространства на Востоке в интересах польского государства в рамках ягеллонской политики может быть достигнуто посредством капитала, регуляционных процедур и бизнеса, которые создают рычаги политического давления, учитываемые в повседневной политике. Но для этого нужно присутствовать на Востоке, активно и целенаправленно действовать путем капиталовложений, создания совместных предприятий и предоставления технологий, а не прикрываться кажущимся «моральным превосходством», которое только раздражает практически всех, кроме нас.

 

Перекликается с этим также и продолжающаяся информационная революция. Обработка и передача информации становятся и товаром, и оружием в борьбе за восприятие и наращивание реальной субъектности государства и его мощи. Это растущее явление еще больше отделяет нас от любого территориального ревизионизма, в то же время усиливая значение контроля правил, на основании которых осуществляются стратегические потоки.

 

Это предопределяет необходимость наращивания влияния на Востоке, чтобы проводимая там политика благоприятствовала пястовской консолидации, которая, в свою очередь, должна иметь дело с довольно сложным вызовом, каковым является зависимое развитие в целях сближения с Западной Европой. Современная ягеллонская политика проистекает из необходимости пястовской консолидации, и возможности для ее эффективной реализации возникают в случае, если пространство пястовской консолидации дает ей для этого средства, что создает влияние на Востоке в рамках сложной шахматной партии стратегических потоков.

 

Таким образом, ягеллонская политика на Востоке должна формировать геополитическую внешнюю среду польского государства, без которой просто не существует пястовской политики. Это, однако, есть нечто принципиально отличное от территориальных претензий или сентиментальных рассуждений о Вильнюсе или Львове, или высокомерия поляков по отношению к другим народам Балтийско-Черноморского помоста.

 

Ягеллонская политика XXI века выражается в бизнес-активности, проникновении капитала, экспансии банков, субъектности в регулировании этих потоков, в создании взаимосвязи между населением с Востока и польским экономическим пространством, в благоприятном приграничном движении, в импорте рабочей силы с Востока, реверсе трубопроводов, передаче энергии, использовании транспортных коридоров, а также во взаимодействии портов Гданьска, Клайпеды и Одессы. Наконец — в военном сотрудничестве в рамках систем ограничения и воспрещения доступа и маневра (A2/AD) с целью противодействия российской «субъектности».

 

Именно взаимозависимость формирует ягеллонскую политику. Подглядывание с расстояния ее не формирует, но даже подрывает возможности пястовской консолидации. В особенности, когда структура безопасности на Востоке распадается с окончанием геополитической паузы, что циклически повторяется. И это плохо для Польши, которая уже на протяжении 30-ти лет пытается восстановиться экономически, модернизироваться и консолидироваться.

Загрузки
pdf
Ягеллонская политика в XXI веке
Этот сайт использует cookies. Продолжая использовать сайт, вы соглашаетесь с нашей Политикой Конфиденциальности. Polityką Prywatności.